Первая любовь

Зашторенное на зиму окно, и свет —
не жёлтый, а скорее лиловатый,
как разведённые чернила, превращает в бред
два силуэта. Девочка, когда-то
мной названная именем одним,
которое потом истает в горле,
стояла, прислонившись к батарее, с ним —
не помню с кем — и грела руки. Словно в ссоре
своей же тени, падающей в угол,
она молчала. В радиоле пел
какой-то тенор. Воздух был упруг и гулок,
и за окном слегка мело. Не смел
я в том признаться даже и себе,
но более всего в тот миг хотелось
не ей владеть, а просто быть не в скорлупе,
и не дрожащий вид иметь, а смелость
сказать, сгореть, не оставляя след.
Вот так любовь впервые очертила
свои владенья: школьный кабинет,
где парта, мел, засохшие чернила
и — вместо карты — выцветший паркет.

Зима сжимала город, как ладонь
сжимает горсть холодных зёрен. Вечер
ронял фонарь в Неву, и этот конь
тонул, не ржа. Я помню шарф на плечи,
небрежно сброшенный, и запах мокрой шерсти,
и лестницу, где лампочка мигала,
как сердце. Время двигалось без спеси,
но нас с тобой уже не настигало.
Мы шли дворами, взглядом задевая
чугун балконов, вывески, снега,
и будущего тёмная кривая
ложилась под ноги, как берега
канала, уводящего в залив.
А я шептал, наверное, о вечном,
точь-в-точь как тот заезжий тенор, лжив
и наг, и счастлив в небе бесконечном
второстепенных истин. Ты плечом
не двигала. Тот вечер стал пробелом
в моей груди. И сколько б ни пришло
потерь потом, он оставался целым,
бессмысленным, как в Африке — снежок,
бесценным, как для чая кипяток.

Я думаю, любовь — не вещь, не жест, не звук.
Она — возвышенное до смешного
несовпадение разомкнутых наук:
пространства, что уходит от земного,
и времени, застрявшего в зрачке,
когда глядишь на девочку в платке,
стоящую к тебе спиной. И ветер
с лагун балтийских, сфинксы на мостах,
и ГТО значок и черный хлеб, что в Питер
был по льду доставлен… вся та пустота,
в которой ты взрослел, мужал и жил в укладе,
и стала формой твоего креста,
когда ты сам себя в себя вогнал, как в катет.

И я, пришпиленный к своей строке,
как мотылёк к поверхности янтарной,
твержу: любовь не в том, что на песке
два первых имени, а в том, что календарной
листвой шуршит судьба по мостовой
и не желая быть какой-то стервою,
стирает след. И мы тому виной.
И то, что мы зовём любовью первою,
всего лишь метка на полях черновика,
где ангел химии и рок от домоводства
меняются местами. Но пуста рука,
сжимавшая твой локоть. И сиротство
уже освоило тот школьный коридор,
где в сумерках продлённого урока
ты выдохнула в стекла: «До сих пор
идёт зима. И нет ей, в общем, срока».
И голос твой летит над Оккервилем,
над Комаровом, над чужой судьбой,
и я почти уже не помню быль ту,
отлившуюся в посвист водостока труб.
Ту, первую, чьё имя — только звук,
похожий на разрыв, на юноши испуг.