Пугало

Глава первая

в которой Пугало решает сбежать с огорода

Пугало стояло посреди огорода всю свою жизнь и, если подумать, в этом не было ничего удивительного: у каждого на свете есть своё место, а у некоторых — только оно одно.

Огород менялся, как и положено всему живому. Весной земля темнела и дышала влагой, на грядках поднималась молодая зелень, а по утрам воздух был свеж и прозрачен. Летом солнце подолгу стояло над полем, сушило траву, нагревало землю и старую шляпу Пугала. Осенью ветер носил по огороду листья, и всё вокруг постепенно стихало. А зимой снег ложился на его плечи и рукава, будто хотел на время скрыть его от человеческих глаз.

Только сама жизнь Пугала оставалась прежней. Вороны садились на его шляпу без всякого стеснения, воробьи шумели у самых тряпичных ног, и даже бездомные коты не проявляли к нему должного уважения. Они расхаживали между грядками с независимым видом существ, которым давно всё позволено, а иногда, в сырую погоду, подходили и тёрлись о его старые ботинки. Пугало находило это оскорбительным, хотя, если говорить честно, выбирать ему особенно не приходилось.

Сначала Пугало думало, что к нему просто ещё не привыкли. Потом — что, возможно, оно недостаточно страшное. А со временем стало подозревать, что мир вообще устроен странно: достаточно постоять на одном месте подольше, и тебя начинают считать частью пейзажа.

Дни шли один за другим, похожие между собой. И только по вечерам, когда над огородом становилось тихо и ветер начинал шевелить траву, Пугало особенно ясно чувствовало, как пусто вокруг. В такие часы ему казалось, что весь мир понемногу движется дальше, а оно так и остаётся на месте.

Однажды Пугало решило, что хватит стоять посреди огорода и делать вид, будто ему этого достаточно. Хватит терпеть солнце, дожди, насмешливых птиц и ветер, который только дразнит, но никогда не уносит с собой. В тот день в нём впервые ясно шевельнулась мысль — уйти.

Оно стало прикидывать, что держит его на месте. Старый деревянный крест давно уже рассохся и весь пошёл трещинами. В жару он сухо скрипел, в сырую погоду тяжелел и мрачно молчал. Верёвки тоже износились: солнце их выжгло, дожди размочили. Узлы ещё держались, но уже не так уверенно, как раньше.

Особенно Пугало надеялось на ворон. Те давно заметили ржавую пуговицу на старом сюртуке. На солнце она всё ещё поблёскивала, и вороны клевали её уже не первый день — упрямо, жадно, с деловым интересом. Пугало давно за ними наблюдало и почти вело счёт. По его расчётам, пуговица должна была скоро оторваться. Может быть, даже сегодня. А вместе с пуговицей, если повезёт, ослабнет ткань, дёрнется нитка, поддастся старый узел.

Воробьи у самых ног шумели так, что могли скрыть треск верёвки и звук падения.

План у него был несложный. Нужно дождаться по-настоящему жаркого дня, чтобы дерево и верёвки пересохли до хруста. Потом ночи с росой, чтобы старые волокна стали ещё слабее. А утром, когда над огородом начнётся ветер, начать раскачиваться сильнее обычного. Не покорно, не лениво, как прежде, а с упрямством.

Когда-нибудь что-то обязательно должно было не выдержать.

Пугало представляло это очень ясно: вот трещит один узел, вот рукав дёргается, вот всё тело вдруг теряет привычную опору. Наверное, будет страшно. Наверное, падать на землю после долгих лет неподвижности — всё равно что вдруг провалиться в чужой мир. Но это уже почти свобода.

Главное потом — не растеряться. Упасть, быстро перекатиться в траву, в канаву, туда, где гуще крапива. Затаиться. Полежать тихо до рассвета.

А утром — идти.

Неважно куда. Можно туда, где слышится шум реки и квакают лягушки.

В тот день Пугало было уверено: всё получится.

С самого утра солнце палило так, будто решило высушить весь огород до последней травинки. К полудню дерево стало тёплым и ломким, верёвки натянулись и будто истончились. Даже ветер к вечеру поднялся — не сильный, но настойчивый, как раз такой, какого Пугало ждало.

Когда солнце стало клониться к закату, Пугало начало осторожно раскачиваться.

Влево, вправо. Влево, вправо.

Сердце — если бы у Пугала оно было — наверное, колотилось бы так, что его услышал бы весь огород.

Ещё немного.

Ещё.

Вот уже ткань на плече натянулась до предела. Вот уже что-то сухо треснуло.

Но в этот самый миг ветер вдруг стих.

Пугало замерло, беспомощно повиснув на своих верёвках. Оно попробовало качнуться ещё раз, само, изо всех сил, но без ветра движения не хватало. Крест только жалобно скрипнул, верёвка натянулась — и не поддалась.

А потом случилось ещё хуже.

Та самая ворона, что целый день клевала пуговицу, наконец оторвала её — но не вместе с тканью, не с узлом, не с рукавом. Просто выдернула пуговицу и улетела с ней прочь, довольная своей добычей.

Пугало долго смотрело ей вслед.

Вот и всё.

К ночи поднялась сырость. Верёвки, которые днём казались ломкими, снова набухли и стали крепче. Дерево отсырело. Всё, что несколько часов назад почти поддавалось, будто заново собралось с силами.

Побег не удался.

Первую ночь после этого Пугало переживало особенно тяжело. Стояло в темноте, слушало, как шуршит ботва, как где-то далеко лает собака, и чувствовало не злость даже, а пустую усталость. Так бывает, когда слишком долго ждёшь чуда, а оно в последний момент проходит мимо.

Но к утру в нём осталось не только разочарование.

Осталось ещё и знание.

Теперь Пугало точно понимало: Побег возможен. Просто не в этот раз.

А значит, надо ждать дальше.

Надо наблюдать.

После первой неудачи Пугало долго не спешило. Теперь ему хотелось придумать что-то умнее.

Оно стало смотреть по сторонам внимательнее, чем раньше. Не вдаль, а вниз и вокруг. Замечать то, на что прежде не обращало внимания. Тропинку между грядками, по которой каждое утро проходил хозяин. Тяжёлые вёдра, которые он иногда ставил прямо у креста. Лопату, прислонённую к забору. Старую телегу у сарая. И главное — то, как люди сами время от времени ослабляли его неподвижность.

Иногда хозяин подходил, поправлял шляпу, дёргал рукав, подтягивал один узел, но другой, наоборот, оставлял как есть. Иногда после сильного ветра крест чуть уходил в сторону, и тогда земля у основания становилась мягче, рыхлее. Пугало вдруг поняло: может быть не рвать путы, а выбираться из земли.

Эта мысль показалась ему почти гениальной.

Если долго раскачиваться не всем телом, а как будто вгрызаться в почву основанием, если терпеливо ловить моменты после дождя, когда земля особенно мягкая, то, возможно, крест однажды просто начнёт шататься. Сначала едва заметно. Потом сильнее. А там, глядишь, и вовсе подастся.

Пугало стало ждать дождей.

Они пришли через несколько дней. Огород размок, тропинки потемнели, грядки напитались водой. Ночью земля стала тяжёлой и сырой. Пугало чувствовало это даже сквозь дерево. Казалось, ещё немного — и опора действительно ослабнет.

Тогда оно начало действовать.

Не так, как в прошлый раз. Без резких рывков. Наоборот — медленно, упрямо, почти незаметно. Чуть качнётся вперёд, потом назад. Чуть сильнее наляжет на одну сторону. Потом на другую. Снова и снова. Так, чтобы расшатать землю, разбить её изнутри, сделать мягкую яму ещё шире.

Поначалу всё шло хорошо. Крест и правда подался. Совсем немного, но достаточно, чтобы Пугало заметило. Внутри у него всё ожило. Вот оно.

Остаток дня оно терпеливо продолжало. Медленно. Осторожно. Чтобы никто не заметил. Чтобы к вечеру стоять чуть криво, будто это просто от старости. Чтобы ночью сделать последний сильный толчок и вырваться целиком.

План казался надёжным.

Но здесь Пугало ошиблось сразу в нескольких вещах.

Земля размокла не только там, где нужно. Крест подался, это правда, но не вверх — а вбок. Он глубже продавил мягкую почву с одной стороны и только сильнее перекосился. Вместо свободы получился болезненный крен. Теперь Пугало не стояло прямо, а неловко заваливалось на один бок, и каждое движение только глубже вминало основание в грязь.

Утром хозяин, едва выйдя в огород, сразу остановился и нахмурился.

— Эка тебя повело, — сказал он вслух, будто Пугало могло ему ответить.

К полудню он принёс лопату.

Для Пугала это был страшный день. Всё, чего оно добивалось столько времени, человек за несколько минут обратил против него. Хозяин подкопал яму глубже, выпрямил крест, вдавил его обратно, притоптал сапогами, потом ещё подбросил вокруг сухой земли и глины, чтобы держалось крепче. Для верности принёс новую верёвку и подтянул один из старых узлов на поясе.

Пугало чувствовало себя паршиво.

Теперь оно стояло ровнее, чем раньше. Крепче. Надёжнее. Почти образцово.

И это было самое обидное.

Днём Пугало ещё надеялось, что хотя бы ночью удастся снова начать раскачивать землю. Но тут обнаружился третий просчёт. После того как хозяин утрамбовал почву и подсыпал сухой глины, основание стало твёрдым, как камень. Крест больше не шатался. Он сидел в земле прочно, как будто пустил корни.

Той ночью Пугало не думало о свободе. Оно думало только о том, как глупо ошиблось. Оказалось, недостаточно заметить слабое место — надо ещё понять, что будет потом.

Теперь Пугало знало ещё больше. Люди замечают кривизну.

Но потом случилось то, чего Пугало совсем не ожидало.

Помощь пришла от двух соседских коз.

Козы появились в огороде ближе к вечеру — сами по себе, как это обычно бывает с козами, когда где-то плохо закрыта калитка. Они вошли с видом существ, которым весь мир давно задолжал капусту. Сначала неторопливо обглодали крайние листья, потом прошлись по грядкам, потом одна из них заинтересовалась шляпой Пугала.

Шляпа, надо сказать, давно уже держалась кое-как. Коза встала на задние ноги, потянулась, ухватила край и дёрнула. Шляпа съехала Пугалу на бок. Другая коза, вдохновлённая этим успехом, решила, что перед ней, вероятно, редкий вид очень сухого и не слишком вкусного, но всё-таки съедобного куста.

Она пожевала рукав.

Пугало едва не задохнулось от возмущения. Если бы оно умело кричать, огород бы это запомнил. Но кричать оно не умело, а коза тем временем с неожиданной деловитостью жевала дальше. Ткань трещала. Верёвка на плече натягивалась. Коза дёрнула раз, другой, потом сердито мотнула головой, потому что рукав, как назло, не хотел сразу отрываться.

Зато он начал понемногу расползаться.

Тут первая коза, всё ещё занятая шляпой, умудрилась зацепиться рогом за ворот старого сюртука. Наверное, в её козьих мыслях это выглядело разумно. Она рванулась назад. Вторая в это время тянула рукав вбок. Пугало качнулось так сильно, как не качалось никогда в жизни.

Крест жалобно скрипнул.

Козы, почувствовав сопротивление, только раззадорились. Одна упиралась копытами в землю и тянула назад, другая мотала головой, дёргая рукав вниз. Со стороны это выглядело так, будто козы решили разобрать Пугало по частям.

Если бы всё происходило днём, побег закончился бы быстро и позорно: прибежали бы люди, отогнали коз и ещё крепче вкопали крест. Но к счастью для Пугала, дело было уже ночью. В доме, видно, спали.

И тут произошло главное.

Одна из коз резко дёрнулась в сторону, испугавшись чего-то в темноте — может, собственной тени, может, лягушки. Дёрнулась так сильно, что зацепившийся ворот затянулся, рукав рванулся, крест качнулся ещё раз — и выскочил из земли.

Не весь сразу. Сначала с влажным чавкающим звуком поддалось основание. Потом одна сторона. Потом другая. Земля, недавно разрыхлённая дождями и прежними безуспешными стараниями Пугала, не выдержала.

Пугало рухнуло вместе с крестом прямо в капусту.

Козы в ужасе отпрянули.

Одно дело — есть неподвижное пугало. И совсем другое — когда оно вдруг само падает на тебя из темноты. Тут уже у кого угодно сдадут нервы. Козы метнулись в стороны, промчались через грядки и исчезли так быстро, будто их никогда и не было.

А Пугало лежало в помятой капусте, наполовину в земле, наполовину на свободе, и не сразу поверило, что всё получилось.

После целой жизни на одном месте земля вдруг оказалась совсем рядом — пахла сыростью, корнями и холодной ночью. Мир теперь смотрелся иначе: снизу, сбоку, по-настоящему. Пугало осторожно шевельнулось. Крест тянуло за спиной, как тяжёлую ненужную кость. Один рукав был почти оторван, шляпа исчезла, солома лезла из бока, но это уже не имело значения.

Главное — оно вырвалось.

Пугало полежало ещё немного, прислушиваясь, не проснулся ли кто в доме. Потом медленно, неловко стало отползать от огорода — таща за собой крест, цепляясь за траву, теряя соломинки и чувствуя себя самым странным существом на свете.

Ночь была тёмная, тёплая.

Если бы кто-нибудь выглянул тогда в окно, он бы увидел удивительную картину.

Сначала Пугало думало, что освободиться от креста будет легко. Стоило только отползти подальше от огорода, лечь в траву, перевести дух — и сразу станет ясно, что делать дальше. Но не тут-то было.

Крест волочился за ним тяжело, упрямо, цеплялся за землю, за кочки, за корни, будто не хотел отпускать. Он слишком долго был частью Пугала, чтобы расстаться просто так. Каждый раз, когда Пугало пыталось продвинуться вперёд, перекладина за спиной тянула назад, ложилась боком, упиралась в траву. Получалось не бегство, а мучительное, медленное перетаскивание.

Оно добралось до канавы и там остановилось. В канаве пахло полынью. Пугало лежало на боку, тяжело дыша своей соломой, и слушало, как вдалеке стрекочут кузнечики.

Надо было как-то отделаться от креста.

Сначала оно попробовало просто вывернуться. Дёрнулось раз, другой, попыталось выскользнуть из рукавов, но старый сюртук, хоть и потрёпанный, всё ещё держался. Один рукав после коз почти разошёлся, зато другой сидел крепко. Верёвка на поясе тоже не поддавалась. Крест словно прирос к нему.

Тогда Пугало стало думать спокойнее.

Если нельзя выскользнуть сразу, нужно расползтись по частям.

Оно осторожно перевернулось, прижалось грудью к земле и поползло к зарослям репейника у края канавы. Репейник был цепкий, но это было и хорошо. Пугало специально тянуло за собой рукав по колючкам, медленно и с усилием. Ткань цеплялась, трещала, нитки лопались одна за другой. Несколько раз оно останавливалось, потому что казалось — сейчас потеряет не только рукав, но и половину себя. Но другого пути не было.

Наконец старый рукав с треском расползся почти до плеча.

Стало легче.

Теперь одна сторона уже не держала так крепко. Пугало снова дёрнулось вперёд, и перекладина на мгновение сползла ниже. Но поясная верёвка всё ещё крепко притягивала его к кресту. Тогда Пугало начало тереться боком о край старого пня, что торчал у канавы. Долго, упорно, почти с отчаянием. Верёвка скрипела, натягивалась, впивалась в ткань. Казалось, она никогда не порвётся.

Но и у неё был свой предел.

Пень был шершавый, с занозами и трещинами. Верёвка тёрлась о него всё сильнее, волокна пушились, расходились, слабели. Пугало уже почти не верило в удачу, когда вдруг почувствовало, как что-то отпустило.

Сначала совсем чуть-чуть.

Потом — резче.

Верёвка лопнула.

Это был не громкий звук. Скорее сухой щелчок, почти незаметный в ночной траве. Но для Пугала он прозвучал как настоящее освобождение.

Оно дёрнулось изо всех сил, выскользнуло вперёд и впервые осталось без креста.

Тот повалился рядом, тяжёлый, тёмный, нелепый. Обычная старая деревяшка. Ничего больше. Не опора, не часть его самого — просто кусок дерева.

Пугало замерло, не сразу понимая, что всё кончилось.

Оно осторожно отползло ещё на шаг, потом ещё. Крест остался лежать в траве, наполовину скрытый темнотой. И чем дальше от него оказывалось Пугало, тем легче ему становилось.

Странное дело: без креста оно не развалилось. Не исчезло. Не превратилось в жалкую кучу соломы, как столько раз боялось.

Пугало ещё раз посмотрело на крест. Потом отвернулось и поползло дальше, в сторону темнеющих деревьев.

Теперь уже по-настоящему одно.

Теперь уже по-настоящему свободное.

Поначалу Пугало даже не думало о том, чтобы идти. После побега и возни с крестом ему казалось уже чудом то, что оно вообще лежит на земле само по себе, ничем не прибитое, никем не привязанное. Этого было так много, что на первую ночь хватило бы и этого.

Рассвет медленно расползся по траве, из канавы потянуло сыростью, где-то вдалеке закричала птица. И тут Пугало вдруг поняло одну простую вещь: лежать на свободе всё-таки лучше, чем лежать в тюрьме, но свободой это ещё не называется. Чтобы уйти по-настоящему, нужно встать.

Вот с этим и начались трудности.

Глава вторая

в которой Пугало учится ходить

Ноги у Пугала, конечно, были. Старые штаны, набитые соломой, тяжёлые башмаки, кое-как держащие форму. Но всё это столько лет просто висело, болталось по ветру и изображало ноги, что настоящими ногами не стало. Они не умели держать вес. Не умели сгибаться как надо. Не понимали, что от них хотят.

Пугало осторожно перевернулось на живот и попробовало подняться сначала на колени. Ничего хорошего из этого не вышло. Одно колено сразу подломилось, другое уехало в мокрую траву, и Пугало неловко ткнулось лицом в землю.

Оно полежало, собираясь с силами.

Потом попробовало ещё раз.

На этот раз удалось приподняться чуть выше. Локти дрожали, солома внутри сбивалась, ноги разъезжались, как у новорождённого жеребёнка. Пугало кое-как подтянуло под себя одну ногу, потом другую. На короткий миг ему даже показалось, что оно почти сидит.

Но едва оно попыталось выпрямиться, как тут же завалилось на бок.

Это было обидно. И очень глупо.

Так прошёл весь первый день. Пугало то поднималось, то падало. Один раз даже сумело встать почти в полный рост — всего на одно короткое мгновение. Мир сразу показался другим: большим, светлым, настоящим. Но тут же левая нога подвернулась, и Пугало снова рухнуло в лопухи.

На второй день стало ясно, что ходьба — штука сложнее побега.

Оказалось, мало просто подняться. Нужно ещё понять, как удерживать равновесие. Как переносить вес с одной ноги на другую. Как не бросаться всем телом вперёд. Пугало привыкло качаться, а не шагать. Всё в нём было устроено для колебания, а не для движения.

Оно училось медленно.

Сначала просто стоять, прислоняясь к молодой берёзке на краю канавы. Стоять хотя бы несколько секунд, пока ноги не начнут дрожать и подкашиваться. Потом — переставлять одну ногу на полшага. Потом вторую. Иногда удавалось сделать целых два шага подряд, и это казалось почти чудом. Иногда не удавалось сделать ни одного, и тогда Пугало сердито валилось в траву, раскинув руки.

Несколько раз оно едва не сдалось.

Особенно по вечерам, когда солома внутри отсыревала от росы и всё тело становилось тяжёлым. Тогда каждый шаг казался бессмысленным. Пугало начинало думать, что, может быть, оно и правда создано только для того, чтобы стоять на огороде и пугать ворон.

Но утром упрямство возвращалось.

Оно снова хваталось за ствол берёзы, снова поднималось, снова ставило ноги в траву, как будто учило их заново быть ногами. Башмаки были неуклюжие, широкие, земля под ними то пружинила, то скользила. И всё-таки мало-помалу что-то начало получаться.

Пугало неожиданно для себя дошло от канавы до старого пня и не упало. Остановилось, пошатываясь, не веря, что это оно само, без ветра, без чьей-то помощи, просто взяло и прошло это расстояние.

Это был маленький путь. Для человека — сущая ерунда. Для Пугала — почти целая жизнь.

После этого дело пошло легче. Оно всё ещё спотыкалось, всё ещё заваливалось то вперёд, то назад, всё ещё иногда падало самым позорным образом. Но теперь в этих падениях уже не было прежнего отчаяния. Они стали частью учёбы.

Пугало стало понимать главное: нужно оторвать одну ногу от земли, хотя всё внутри кричит, что сейчас ты рухнешь. И только потом узнаёшь, что другая нога тебя всё-таки держит.

Так, день за днём, оно училось.

По утрам ходило между канавой и пнём. Потом — до кустов. Потом — до опушки. Иногда останавливалось и слушало, как ветер шевелит листья.

И однажды случилось то, чего Пугало уже почти не ждало.

Оно встало, выпрямилось, осторожно шагнуло вперёд, потом ещё раз, потом ещё — и вдруг заметило, что идёт. Просто идёт. Не падает, не цепляется за кусты, не размахивает руками в панике. Идёт медленно, странно, чуть покачиваясь, но по-настоящему. Как человек, который долго болел и только теперь вышел из дома. Как тот, кто ещё не привык к собственному телу, но уже знает, что оно его слушается.

Пугало остановилось и долго стояло посреди травы.

Перед ним лежал мир, который раньше был только видом издалека. Теперь до него можно было дойти.

И тогда Пугало пошло дальше, но уже без прежнего страха. Потому что самое трудное оно сделало.

Пугало шло долго, но всё-таки шло туда, куда с самого начала тянуло сильнее всего, — к реке.

Где-то впереди, за травой и полем, за кустами и низкими кочками, слышался её тихий шум. Иногда до Пугала долетало кваканье лягушек, иногда влажный запах тины и мокрой травы. И от этого на душе становилось легче. Значит, оно идёт правильно.

Дорога была трудной. Ноги всё ещё плохо слушались, башмаки то вязли в мягкой земле, то цеплялись за корни, то скользили по примятой траве. Несколько раз Пугало спотыкалось и едва не падало, один раз всё-таки рухнуло на колени прямо у старого куста, долго сидело, переводя дух, и смотрело, как над полем медленно летит стрекоза. Но потом снова встало и пошло дальше.

Шаг за шагом поле менялось. Грядки и огород давно остались позади. Теперь вокруг росла высокая трава, местами колыхались заросли иван-чая, а земля под ногами делалась всё мягче. Пугало чувствовало, что река уже совсем близко.

И правда — скоро кусты разошлись, и перед ним открылась вода.

Она была не такой, как представлялось издалека. Не серебряной лентой и не сказочной дорогой, а просто рекой — тёмной, живой, с медленным течением. У берега вода тихо шевелила камыши, в ней отражалось небо, а на мелководье что-то кругами расходилось от рыбьего всплеска.

Пугало остановилось.

Вот она.

Оно долго смотрело на воду, будто не верило, что дошло. Потом осторожно подошло ближе, так близко, что носки башмаков почти коснулись мокрого песка.

Сначала ему показалось: а не перебраться ли на тот берег? Там всё выглядело ещё заманчивее — гуще трава, темнее тени, дальше от людей. Может быть, именно там и начинается настоящая свобода.

Эта мысль захватила его почти сразу. Пугало стало смотреть на реку внимательнее, прикидывать, широка ли она, быстро ли течёт, можно ли как-нибудь перейти вброд или переплыть. Может быть, если войти осторожно… Может быть, если держаться на воде раскинутыми руками… Может быть, течение само вынесет…

Но чем дольше оно смотрело, тем меньше верило в эту затею.

Вода была слишком тёмной. Слишком живой. Она текла сама по себе и никого не обещала беречь. А Пугало было набито соломой — сухой, лёгкой, такой удобной на ветру и такой ненадёжной в реке. Стоило только представить, как вода пропитывает его насквозь, как одежда тяжелеет, как солома намокает, сбивается, тянет вниз, и сразу становилось ясно: нет. Это не путь.

Пугало присело на корточки у берега и задумалось. Река нравилась ему, но доверять ей полностью было рано.

Оно посидело ещё немного а потом поднялось.

Нет, не сейчас.

Переправа подождёт. Если вообще когда-нибудь будет нужна.

Пугало повернуло и пошло вдоль берега, туда, где река изгибалась и исчезала за тёмной полосой деревьев. Лес был уже виден впереди — сначала как тень, потом как настоящая стена стволов, ветвей и прохлады. Оттуда тянуло сыростью, мхом и тишиной. После открытого поля это казалось почти чудом.

Идти вдоль воды было легче. Берег словно сам подсказывал дорогу. С одной стороны текла река, с другой шумела трава. Не надо было выбирать, не надо было гадать — просто ступай вперёд, держась ближе к камышам, и всё.

Берег становился темнее. Всё чаще над водой склонялись кусты, всё гуще тянулись корни, всё холоднее становился воздух. Лес приближался.

Пугало чувствовало это почти всем своим существом. Там, впереди, была тень. Укрытие. Может быть, первая настоящая остановка. Может быть, место, где можно будет не просто спрятаться, а наконец оглядеться и понять, что делать дальше.

Лес встретил Пугало не тишиной, как ему сперва казалось, а множеством маленьких шорохов. Здесь всё жило своей скрытой жизнью. Где-то капала вода с листьев, где-то трещала сухая веточка, где-то в траве кто-то быстро пробегал и тут же исчезал. После открытого поля, где всё было видно издалека, лес казался полным тайн. И Пугало шло по нему осторожно, почти на цыпочках, хотя цыпочки у него были не очень-то подходящие.

Первая встреча случилась неожиданно.

Пугало как раз пробиралось между папоротниками, стараясь не зацепиться рваным рукавом за ветки, когда прямо у самых ног что-то длинное и блестящее мягко двинулось по земле. Оно двигалось так тихо, так плавно, что сначала Пугалу показалось: это просто ожила тень.

Но тень вдруг подняла узкую голову.

Пугало замерло.

Змею оно прежде видело только издалека, да и то не уверено, что это была именно змея, а не просто чья-то быстрая тёмная полоска в траве. А тут она была совсем рядом — настоящая. Тонкая, гибкая, с холодным узором на спине и таким спокойным взглядом, будто весь лес принадлежал ей одной.

Змея тоже замерла и смотрела на Пугало снизу вверх.

Наверное, со стороны они оба выглядели одинаково озадаченными. Змея явно не каждый день встречала в лесу худую фигуру с торчащей соломой. Пугало, в свою очередь, не знало, чего от неё ждать.

Но змея не сделала ничего.

Она только чуть качнула головой, будто решила, что перед ней существо слишком нелепое, чтобы тратить на него яд, и спокойно поползла дальше. Её тело скользнуло между листьями, мелькнуло в полоске света — и исчезло.

Пугало ещё долго стояло на месте.

Потом пошло дальше.

Со вторым существом всё вышло совсем иначе.

На маленькой тропке, у корней старой сосны, лежал серый комок. Пугало сначала приняло его за сухую шишковатую кочку и уже хотело обойти, как вдруг комок фыркнул.

Пугало отшатнулось.

Комок вздрогнул, развернулся, и оказалось, что это маленький еж. Совсем настоящий: колючий, круглый, сердитый. Вид у него был такой, будто Пугало лично явилось в лес затем, чтобы испортить ему вечер.

Еж посопел, потоптался на месте и снова фыркнул, уже с явным упрёком.

Наверное, запах соломы, сырой ткани показался ему весьма подозрительным. Но, видимо, ничего опасного в Пугале он всё-таки не нашёл. Немного подождав, еж неторопливо развернулся и пошёл по своим ежовым делам, смешно перебирая короткими лапками.

Пугало смотрело ему вслед с настоящим восхищением.

Маленький, колючий, независимый. Пугало даже почувствовало к ежу что-то вроде зависти.

Но самая странная встреча ждала его чуть позже.

Солнце уже совсем ушло за верхушки деревьев, и лес начал синеть. Пугало шло вдоль поваленного ствола, когда справа, между кустов, мелькнуло что-то беловатое и быстрое.

Потом это что-то выскочило на тропу.

Небольшое, гибкое, стремительное существо с острым носом, яркими глазами и таким лёгким движением, будто оно не бежало, а скользило по воздуху. Горностай.

Пугало, конечно, не знало, что это именно горностай. Но сразу поняло: перед ним кто-то особенный.

Горностай остановился на миг и уставился на Пугало с такой живой, острой внимательностью, будто пытался разгадать, что это за долговязое создание, и зачем вообще пришло в лес.

В этом крохотном зверьке было столько уверенности, что рядом с ним Пугало сразу ощутило себя особенно неуклюжим.

Горностай приподнялся, вытянулся в струну, словно хотел стать ещё выше, ещё лучше рассмотреть Пугало. Потом вдруг сделал стремительный скачок в сторону, исчез за корягой, тут же мелькнул с другой стороны — просто чтобы показать, как легко он умеет быть то здесь, то там.

И в следующий миг пропал окончательно.

Только листья чуть дрогнули.

Пугало ещё долго стояло на тропе и слушало лес. После этих трёх встреч он уже не казался ему таким чужим, как раньше. Да, здесь всё было незнакомое. Скользкое, колючее, быстрое. Но в этом незнакомом не было вражды. Было любопытство, осторожность и жизнь, которая шла своим чередом.

Пугало пошло дальше тише прежнего, внимательнее ставя ноги на лесную землю. Теперь оно чувствовало, что действительно вошло в новый мир. Не просто сбежало из старого, а вошло.

Когда лес вдруг поредел и деревья начали расступаться, Пугало сперва даже не сразу это заметило. Но потом под ногами стало светлее, воздух — суше, а впереди между стволами открылось пространство.

Пугало сделало ещё несколько шагов и вышло из леса.

Перед ним лежало поле ржи.

Оно колыхалось под ветром густыми золотисто-зелёными волнами, и от одного этого зрелища Пугалу стало не по себе. За полем, немного в стороне, стояла изба. Небольшая, тёмная, с косой крышей.

Пугало так и замерло на месте.

Оно почти почувствовало, как внутри всё сжимается. Столько пройти, уйти из огорода, выбраться из леса, научиться стоять, ходить, не бояться мира — и выйти снова туда, где живут люди. А люди, как Пугало уже успело понять, любят всё поправлять, вкапывать и решать за других, где тем стоять.

Ему захотелось сразу спрятаться обратно в лес.

Но изба стояла слишком одиноко, слишком тихо, а поле ржи было таким просторным, что обойти всё это стороной, не высунувшись на открытое место, казалось невозможно. Да и любопытство, как назло, тоже шевельнулось. Кто здесь живёт? И много ли тут людей? И заметят ли его, если идти осторожно?

Пугало постояло ещё немного, потом пригнулось — насколько вообще можно пригнуться.

Оно пошло вдоль опушки, стараясь держаться в тени кустов. Потом скользнуло в высокую траву. Потом — к краю ржаного поля, где колосья были почти ему по пояс и хорошо скрывали неловкие движения. Так, прячась, оно двинулось в сторону избы.

Каждый шорох казался подозрительным. Каждый скрип ветки — чужим шагом. Пугало всё время оглядывалось, будто за ним вот-вот кто-то крикнет: «Эй! Ты куда?» Но вокруг было тихо.

Через несколько шагов оно увидело у тропинки столб.

Обычный деревянный столб, слегка накренившийся, с прибитой дощечкой-указателем. Пугало подошло ближе. На дощечке, неровно, но разборчиво, было выведено:

Фазенда «ВЫСЕЛКИ»

Пугало остановилось и уставилось на надпись.

Потом перечитало ещё раз, медленнее.

И только после этого оно испугалось уже по-настоящему.

Потому что оно прочло.

Просто взяло — и прочло.

Пугало даже оглянулось, будто рядом должен был стоять кто-то другой, более подходящий для такого дела. Но рядом никого не было.

Откуда же оно умело читать?

Этот вопрос поразил его сильнее, чем вид человеческого жилья.

Глава третья

в которой Пугало пытается обжиться в новом месте

Пугало медленно опустилось на траву у столба и задумалось. Оно никогда прежде не пробовало читать. Да и как бы пробовало? В огороде перед ним не ставили книг. Газет в руки не давали. Вывесок поблизости не было. И всё же буквы не показались ему чужими. Наоборот — будто давно где-то виденными, забытыми, но знакомыми.

И тут до Пугала стало понемногу доходить.

Оно ведь много лет стояло в огороде не одно в мире, а возле людей. Люди ходили мимо него каждый день. Разговаривали рядом. Спорили. Пели. Бранились. Считали мешки, называли дни недели, вспоминали названия деревень, ругали погоду. Дети иногда играли неподалёку и, наверное, учили буквы прямо возле него, выводя их палкой на земле. Хозяин мог бормотать над мешком с семенами или над табличкой. Хозяйка — читать название на коробке. Всё это годами оседало в нём.

Пугало думало, что просто стоит и смотрит.

А оказалось — слушает, запоминает, учится.

Само того не зная.

Ему стало так странно, что оно даже тихо засмеялось бы, если бы умело смеяться по-человечески. Выходит, пока оно мечтало уйти, внутри него уже происходило что-то ещё. Мир всё это время не просто был перед глазами — он входил в него по кусочкам.

Пугало снова посмотрело на указатель.

Теперь эти слова казались ему приглашением к новой загадке.

Правда, страх перед людьми никуда не делся. И кто бы ни жил на этой фазенде, встречаться с ним Пугалу пока не хотелось.

Оно поднялось и пошло дальше ещё осторожнее, стараясь не выходить из тени и в то же время не терять из виду избу.

Теперь у него было не только направление, но и название места.

А с названия всё, как известно, становится немного реальнее.

Но очень скоро Пугало убедилось: ни в избе, ни на поле никого нет.

Во дворе было тихо, дверь в избе не хлопала, из трубы не шёл дым. Ни шагов, ни голосов, ни собачьего лая — ничего. Казалось, место опустело уже давно. И всё же Пугало не спешило. Хозяева могли просто уйти ненадолго: в деревню, на ярмарку, к соседям, мало ли куда.

Поэтому Пугало решило затаиться неподалёку.

Оно выбрало место у самой опушки, за густым орешником и молодой порослью, откуда хорошо просматривались и изба, и двор. Само оно там почти терялось в тени: если не знать, куда смотреть, можно было принять его за сломанный куст или кучу старой травы, застрявшую между ветками.

Это убежище показалось ему подходящим.

Днём Пугало сидело тихо, почти не шевелясь, и наблюдало. Утром смотрело, как свет ложится на крышу. Днём — как ветер перебирает рожь. Вечером — как тени медленно вытягиваются по двору. Иногда ему казалось, что вот сейчас вдалеке мелькнёт человек, скрипнет калитка, изба оживёт. Но ничего не происходило.

Ночью оно прислушивалось ещё внимательнее. Лес за спиной дышал, река где-то в стороне текла своим чередом, в траве стрекотали насекомые. А у избы по-прежнему было тихо. Слишком тихо для жилья, где кто-то просто ненадолго вышел.

Так прошёл первый день.

Потом второй.

Потом третий.

Никто не появился.

К концу третьего дня Пугало стало понимать: если здесь и были хозяева, то ушли они давно. Или ушли так далеко, что возвращаться не собирались.

Эта мысль и пугала, и манила одновременно.

Пустая изба всё ещё была чужим местом. Но теперь в этой чуждости появилось что-то ещё — возможность.

На четвёртое утро Пугало всё-таки решилось.

Оно выбралось из своего укрытия, и направилось к избе. Шло не по открытому двору, а сперва вдоль края поля, потом ближе к забору, где росла высокая крапива и легче было оставаться незаметным. Каждый шаг давался с осторожностью. Пугало всё ещё ждало, что вот сейчас скрипнет дверь, в окне мелькнёт лицо, сзади окликнут. Но ничего не случилось.

Тогда оно подошло ближе.

Изба была старой, крепкой, потемневшей от времени. Крыльцо чуть перекосилось. У стены стояла перевёрнутая бочка, возле порога валялось полено, словно его бросили только вчера. Всё выглядело так, будто жизнь здесь не закончилась.

Пугало обошло избу с одной стороны, потом с другой. На заднем дворе нашёлся маленький огородик, уже начинавший дичать. Несколько грядок заросли, но было видно, что когда-то за ними ухаживали. У стены стояла лейка. Под навесом — сложенные дрова. Дверь сарайчика была приоткрыта, но внутри только темнели пустые полки и старый инвентарь.

Потом Пугало решилось подойти к окну.

Это было непросто. Окно было высоковато, а Пугало ещё не до конца доверяло своим ногам и равновесию. Оно сперва попробовало привстать на цыпочки, но ничего не увидело. Тогда оно нашло у стены старое корыто, осторожно подтащило его под окно и, покачиваясь, встало на него.

Корыто жалобно скрипнуло, но выдержало.

Пугало прижалось к стеклу и заглянуло внутрь.

В избе было полутемно, но всё же можно было , что-то, рассмотреть. У окна стоял стол. На столе — деревянная миска, перевёрнутая кружка, кусок холстины. У стены — лавка. В углу — печь. На гвозде висело полотенце. Всё было на своих местах. Не разбросано, не разграблено, не покрыто толстым слоем забвения. Скорее так, будто люди ещё совсем недавно встали из-за стола, вышли по делу и вот-вот должны вернуться.

Пугало долго смотрело, не шевелясь.

От этого зрелища ему стало не по себе.

Оно слезло с корыта, обошло избу ещё раз — уже для полной уверенности — и наконец вернулось к двери.

Рука у него дрогнула, когда оно коснулось щеколды.

Щеколда оказалась не заперта.

Дверь подалась не сразу, а с тихим тяжёлым скрипом, будто давно ждала, чтобы её открыли. Изнутри пахнуло сухим деревом, пылью, печной золой и ещё чем-то домашним, тёплым, едва уловимым.

Пугало замерло на пороге.

Потом переступило через него и вошло в избу.

Внутри было тихо так, что слышно стало даже, как у него в рукаве шуршит солома. Свет падал через окна косыми полосами, ложился на стол, на пол, на край печи.

Пугало медленно пошло по избе, стараясь ничего не задеть.

Оно подошло к столу, осторожно тронуло край миски, потом лавку, потом спинку стула. Все эти вещи были сделаны для повседневной жизни. Пугало смотрело на них с осторожным изумлением, как на предметы чужого и очень сложного ремесла.

Потом оно снова прислушалось.

Никого.

Ни шагов снаружи. Ни голосов. Ни движения в соседней комнате.

Только тогда Пугало окончательно поверило, что в избе действительно пусто, и решило остаться, в этот раз, на ночь в доме.

Оно не стало запирать дверь — наоборот, оставило её чуть приоткрытой, чтобы любой шаг во дворе был слышен сразу. Выбрало место на лавке у стены, так, чтобы видеть и вход, и окно, и чтобы самому не быть заметным снаружи. Село, неловко подобрав ноги, и замерло.

Вечер медленно стекал по окнам. Свет тускнел, полосы солнца на столе становились тоньше, потом исчезли совсем. В избе сгущался полумрак. Вещи вокруг постепенно превращались в силуэты.

Пугало напрягало слух.

Снаружи дул ветер, потрескивали доски в стене, где-то в углу зашуршала мышь.

Ночь опустилась окончательно. В доме стало тихо-тихо.

Пугало сидело, вслушиваясь в каждый шорох, едва шевелясь.

Так прошла почти вся ночь.

К следующему вечеру Пугало почувствовало странную усталость.

Не такую, как у людей, когда тяжелеют веки и клонит голова. У него не было ни век, ни зевоты, ни привычки ложиться спать. Но всё внутри словно стало вялым, рассыпающимся.

Оно не знало, что такое сон.

Но знало другое состояние — старое, знакомое, ещё с огородних времён. Когда ночь, ветер утихает, село успокаивается, и Пугало остаётся одно посреди грядок. Тогда оно как будто не думало. Просто стояло. Час, другой, половину ночи. Мир вокруг словно отдалялся, звук становился глухим, всё растворялось в чёрной тишине. Если это можно было назвать забытьём — то только так.

Вот именно в такое забытьё ему захотелось впасть и сейчас.

Слишком долго оно не «спало».

Пугалу показалось, что оно снова стоит в поле. Только крест за спиной исчез, а привычка проваливаться в неподвижное, глухое состояние осталась.

Оно ничего не видело внутри себя, не грезило, не путешествовало в мыслях. Не было ни «до», ни «после», ни «завтра», ни «вчера». Было только медленное, глубокое отсутствие всего.

И Пугало с охотой шагнуло в это отсутствие.

Утром оно поднялось с лавки легче, чем накануне, оглядело избу — теперь уже без прежней настороженности — и вышло во двор. Тишина была прежней, но в ней что-то переменилось: она больше не казалась чужой.

Первое, что бросилось в глаза, — тропинка к дому. Она заросла сорной травой, была устлана прошлогодними листьями, сухими стеблями, обломками веток.

Пугалу от этого зрелища стало неспокойно. Может, потому что за годы на огороде оно привыкло видеть тропу аккуратной, протоптанной. Может, потому что вдруг почувствовало: если хочет остаться здесь, нельзя позволять дому совсем раствориться в забвении.

Оно решило навести порядок.

Сначала обошло двор, заглядывая под навес, в сарай, к дровнику. Там, среди старой утвари, и нашлось то, что было нужно: веник. Потрёпанный, с рассыпавшимися концами, но всё ещё крепкий.

Пугало взяло веник обеими руками. Сделало пробный взмах. С точки зрения человека, движения получились неловкими, но для существа, которое недавно само едва держалось на ногах, это было почти искусство. Оно вышло к тропинке и медленно, не спеша, принялось мести.

Сначала листья не поддавались, цеплялись за траву, прилипали к земле. Но постепенно тропинка начала вырисовываться.

Работа заняла время, но Пугало не торопилось.

Когда листья были сметены в аккуратные кучи у края, оно отступило назад. Тропинка выглядела чище — не идеально, но уже без того чувства запустения, которое пугало с первого взгляда.

Закончив с дорожкой, Пугало невольно посмотрело на дом — стало чище, аккуратнее. А потом перевело взгляд на себя.

И тут же почувствовало неловкость.

Само оно выглядело… мягко говоря, неважно. Рукав на локте порван, из плеча торчит солома, штаны перекошены, один башмак разъехался, как старый рот, рубаха вся в пятнах, на груди — затяжки, на боку — прореха. Волокна соломы, набившие тело, вылезали клочьями, словно дом, у которого из стен торчат гнилые доски.

И хоть вокруг никого не было, мысль всплыла сама собой:

Но разве то, что тебя никто не видит, — причина быть таким неаккуратным?

Пугало ещё раз критически осмотрело себя, даже повертелось, насколько позволяло неловкое тело. Похоже, за время пути оно успело изрядно потрепаться.

Пугало решило: надо поискать, чем можно привести себя в порядок.

Сначала оно отправилось в избу. Открыло сундук у стены — там аккуратными стопками лежала одежда: мужская рубаха, потёртые штаны, старый жилет, платки, куски холста. В другом углу нашлась корзина с обрезками ткани, клубками ниток, мотками верёвки. В углу у печи — большой мешок с чем-то сухим и шуршащим: старой соломой или травой.

Потом заглянуло в сарай. Там обнаружились ещё полезные вещи: верёвки, ремни, обрывки кожаных лент, рваные рукавицы, старый, но крепкий рабочий фартук. В одной из коробок нашлись даже игла с нитками и свёрнутый ремешок, который когда-то был поясом.

Пугало присело на пороге с найденным добром.

Способ починить себя нашёлся почти сам собой.

Сначала нужно было заново набить себя соломой.

Пугало осторожно расшило прореху на правом плече — игла плохо слушалась его деревянных пальцев, но всё-таки подчинилась. Потрёпанный рукав пришлось аккуратно закатать. Солома внизу уже почти высыпалась, плечо стало провисать.

После набивки, Пугало затянуло шов ниткой, криво, но крепко, сделало толстый узел и сгладило ладонью расправленный рукав.

Следом занялось боком: разошедшаяся ткань там буквально зияла. Придерживая себе бок локтем, Пугало распустило старый шов, заполнило провал свежей соломой и снова стянуло ткань. Нитка всё время норовила выскользнуть, но оно упорно протаскивало иглу, наматывая нить на пальцы. Так по сантиметру закрывало каждую прореху, пока бок снова не округлился — пусть и с грубым шрамом из толстых стежков.

Рваные штаны оно смело сложило в сторону («ещё пригодятся на лоскуты») и аккуратно натянуло найденные : серые, плотные, чуть длинноватые. Кое-где пришлось подвернуть, кое-где затянуть ремнём. После штанины стали сидеть ровнее.

Рубаха оказалась тоже великовата, но достаточно крепкой. Оно подтянуло её на плечах, закрепило поясом и расправило подол. Сверху надело старый жилет без пуговиц — только на завязках. Завязать их оказалось целой наукой, но Пугало справилось, запуталось пару раз, стянуло шнурок туже. Жилет лёг поверх рубахи, как броня: прикрыл стежки, выровнял силуэт.

Наконец, Пугало взялось за руки — там тоже торчали соломины. Каждую протолкнуло обратно, закрепило тряпичными обмотками. На запястья намотало полоски ткани, зафиксировав их ремешком: так хоть руки станут менее лохматыми.

Работало оно терпеливо, почти не торопясь. Каждое движение давалось неуклюже, но упорно. Иногда игла падала на пол, нитка путалась, солома рассыпалась кучками. Пугало каждый раз собирало всё заново.

Проходя мимо небольшой, тусклой полоски на стене, Пугало сначала и не поняло, что это зеркало. Просто краем глаза заметило чьё;то движение рядом — тёмный силуэт, шевельнувшийся в полумраке.

Оно резко отпрянуло, почти вжалось в стену.

На короткий миг Пугалу показалось, что в избе, кроме него, кто;то есть.

Только потом оно разглядело маленькое, запылённое зеркало в потемневшей рамке. А в нём — тот самый силуэт. Длинный, неуклюжий, в новой рубахе и жилете, с обмотанными руками.

Разумеется, Пугало знало, что такое отражение.

Ещё в огороде, в старой жизни, оно не раз видело, как дети заглядывают в таз с водой, кривляются, строят рожицы и смеются. Иногда на поле после дождя оставались лужи — в них отражались облака, вороньё. Пугало стояло неподвижно, но глаз у него был внимательный: оно замечало, как картинка в воде повторяет всё наоборот, как руки, поднятые вверх, тянутся в отражении вниз, как ветер рябит чужие лица, делая их расплывчатыми.

Бывало и так, что хозяйка, выйдя с ведром, останавливалась у полузакрытого окна, поправляла платок, гляделась в стекло, тихо вздыхала — и Пугало слышало, как она говорит самой себе: «Опять вся помятая». Тогда оно поняло, что в стекле и в воде можно увидеть не «кого;то», а «себя».

Так что само зеркало не было для него чем;то непонятным.

Пугало ещё раз осторожно приблизилось к зеркалу.

Вгляделось.

Силуэт в нём повторил это движение. Наклонил голову, чуть сдвинул плечи, будто тоже пытался разглядеть того, кто на него смотрит. Тогда Пугало поняло окончательно: это — оно само. Просто теперь, приведённое в порядок, оно настолько отличалось от того оборванного существа, каким было в день побега, что на мгновение не узнало себя.

Глава четвёртая

в которой Пугало отыскало радио

На следующий день Пугало решило исследовать чердак.

Мысль эта пришла ему ещё с вечера, когда оно заметило под потолком тёмный прямоугольник люка. Снизу тот казался просто чёрным пятном среди закопчённых балок, но чем дольше Пугало жило в избе, тем сильнее ему хотелось узнать, что ещё скрывает этот дом.

Сначала нужно было найти, как туда попасть.

Пугало обошло избу, заглянуло в сени, в кладовку, в угол за печью, где стояли всякие длинные и неудобные вещи. Там, между старым коромыслом и перевёрнутой бочкой, оно и обнаружило лестницу — узкую, тяжёлую, всю в пыли, с одной чуть треснувшей ступенькой.

Пугало долго возилось, прежде чем сумело поставить её как следует. Дерево скрипело, сама лестница норовила поехать, а Пугало, хоть и стало ловчее, всё ещё двигалось с некоторой угловатой осторожностью. Наконец оно прислонило лестницу к краю люка, отступило на шаг и посмотрело вверх.

Потом поставило ногу на первую ступеньку. Затем на вторую. Лестница качнулась, и Пугало замерло. Потом полезло выше, обеими руками вцепившись в боковины. И, когда дотянулась до края люка, та самая треснутая ступенька подломилась.

Всё произошло сразу.

Лестница рванулась вбок, Пугало взмахнуло руками, попыталось ухватиться за край люка, но только царапнуло пальцами дерево — и с грохотом свалилось вниз, вместе с облаком пыли и обломком ступеньки.

Оно долго лежало на полу, глядя в потолок.

Падение не причинило ему такой боли, какую испытал бы человек, но всё равно оказалось неприятным.

Пугало медленно поднялось, вытряхнуло из себя пыль, осмотрело лестницу и, снова поставило её к люку — на этот раз осторожнее, подложив под ножку обломок доски для устойчивости. Затем полезло опять, ещё медленнее и внимательнее. Когда добралась до самого верха, оно сперва обеими руками ухватилось за край, потом перевалилось через люк и наконец оказалось на чердаке.

Там было сумрачно, душно и пыльно.

Сквозь щели в крыше пробивались тонкие лучи света, и в них медленно кружились пылинки. Пахло старым деревом, сухой землёй, и забытыми вещами. Чердак оказался завален всякой рухлядью, которую внизу уже не держат, но выбросить всё ещё жалко.

У дальней стены стоял сундук без крышки, набитый какими-то тряпками. Рядом лежали поломанные сани — маленькие, наверное, детские. В углу громоздились старые корзины с провалившимися боками, сломанная прялка, ржавая керосиновая лампа без стекла, перекошенная рамка от фотографии, стопка пожелтевших газет, перевязанных бечёвкой, и какие-то деревянные ящики, в которых когда-то, должно быть, хранили яблоки или инструменты.

Пугало двигалось между этим добром осторожно, чтобы не провалиться ногой между досками и не поднять слишком много пыли. Оно трогало предметы, наклоняло голову, пытаясь понять, для чего служила каждая вещь, и всё больше странное чувство не покидало его: будто оно ходит не просто среди хлама, а среди остатков чьей-то прежней жизни.

И тут под старым выцветшим покрывалом оно нащупало что-то твёрдое, угловатое.

Пугало откинуло ткань — и увидело деревянный ящик с тканевой сеткой спереди, с круглыми ручками и шкалой под мутным стеклом.

Оно сразу подумало: радио.

Откуда Пугало могло это знать?

Опять же — от людей. Хозяин иногда говорил соседу: «Радио опять хрипит», или: «Пойду новости послушаю». Летом звук из открытого окна доносился даже до поля: чужие голоса, музыка, треск, далёкие слова, которые будто возникали из пустоты. Пугало, стоя на своём месте, не видело тогда сам прибор, но слышало, как люди называли его, и запомнило: радио — это ящик, который говорит.

А однажды мальчишка, проходя мимо, тащил что-то похожее под мышкой и гордо объяснял кому-то: — Смотри, дедово радио! Тут ручка, тут волны ловить.

Пугало не поняло тогда, что такое «волны», но сам вид предмета, видимо, отложился где-то внутри. И теперь, увидев этот деревянный ящик с сеткой и ручками, оно узнало его почти сразу.

Пугало осторожно подняло радио. Оно оказалось тяжелее, чем выглядело. Сдуло с него пыль, провело пальцами по шкале, повернуло одну ручку, потом другую.

Ничего.

Оно прислушалось. Может, сейчас оттуда раздастся далёкий голос, музыка, треск эфира — что-то живое, человеческое, что снова соединит эту пустую избу с большим миром.

Но радио молчало.

Пугало повертело его так и сяк, заглянуло сзади и увидело, что шнур оборван, а на задней крышке не хватает одной дощечки. Внутри темнели пыльные детали и паутина. Похоже, радио уже давно не работало.

Оно всё равно ещё раз покрутило ручку — медленно, с надеждой.

Только слабое сухое щёлканье.

Вот и всё.

Пугало постояло на чердаке, держа радио в руках. Ему стало почему-то особенно жаль этот предмет. Среди всей старой рухляди он казался самым удивительным — вещью, которая когда-то умела приносить в дом голоса издалека.

Пугало не сразу решилось спускаться.

Подняться наверх оказалось трудно, но спускаться с тяжёлым радио в руках было ещё опаснее. Оно глянуло вниз, где темнел пол избы и косо стояла лестница с починенной ступенькой. Лестница всё ещё не внушала полного доверия.

Сначала Пугало попробовало спустить радио одной рукой, держась другой за край люка, но почти сразу поняло, что так только уронит и себя, и радио. Тогда оно поставило его на доски у самого отверстия, легло на живот и осторожно подтолкнуло его к краю, придерживая обеими руками, пока не нащупало ногой верхнюю ступеньку.

Потом началось самое трудное.

Пугало сползало медленно, почти вслепую, цепляясь за лестницу локтями и коленями. Одной рукой держалось за боковину, другой прижимало к груди радио. Дерево скрипело под его весом, лестница чуть дрожала, и каждый раз, когда нога искала следующую ступеньку, Пугало замирало, боясь снова сорваться.

Радио мешало. Оно было неудобным, твёрдым, всё время норовило выскользнуть из рук. Несколько раз Пугалу приходилось останавливаться, прижиматься боком к лестнице и перехватывать его поудобнее. Пыль с чердака сыпалась сверху за ворот.

На середине лестницы одна ступенька особенно жалобно хрустнула, и Пугало замерло так резко, что чуть не выпустило радио. Но дерево выдержало. Тогда оно, уже не рискуя лишний раз двигаться резко, стало спускаться ещё медленнее, почти по одной доске.

Наконец ноги коснулись пола.

Пугало ещё секунду стояло, не веря, что действительно спустилось благополучно, а потом осторожно опустило радио на лавку. Смахнуло с него тряпицей слой пыли и посмотрело так, словно принесло вниз не просто вещь, а что-то важное, почти живое.

Постепенно Пугало начало обживаться в избе. Сначала оно лишь переставляло вещи, сметало пыль с подоконника. Потом стало замечать всё больше: где в углу накопился сор, где на полке слишком густая паутина, где дверь скрипит так, что слышно на весь двор.

Оно принялось ухаживать за домом.

Каждое утро, выйдя во двор, Пугало первым делом смотрело, не намело ли за ночь новых листьев на дорожку. Если намело — подметало снова. Потом осматривало стены избы, поправляло ставни, если те хлопали от ветра, собирало у крыльца опавшие ветки. Под навесом оно аккуратно переложило дрова, чтобы не мокли зря. В сарае навело некоторый порядок: длинное поставило к длинному, железное к железному, тряпьё сложило отдельно, будто само ещё не зная, зачем всё это, но уже чувствуя, что у вещей должно быть место.

Внутри избы тоже многое переменилось.

Пугало вымело пол не только в горнице, но и в сенях. Нашло старую тряпку, намочило её в ведре и долго, старательно протирало окно изнутри, пока стекло не стало хоть немного светлее. Затем выбило половики, перебрало полку с посудой, поставив кринки и кружки ровнее, и даже печь обтёрло от сажи там, где дотянулось.

Через несколько дней изба уже выглядела совсем иначе.

И тогда, когда с самым необходимым было покончено, Пугало впервые позволило себе заняться не делом, а чем-то вроде интереса.

Случилось это на шестой день.

Разбирая сарай, Пугало отодвинуло старые грабли, связку кольев и кусок ржавой сетки и вдруг увидело в дальнем углу длинную тонкую палку. Оно вытащило её на свет. Это оказалась удочка — простая, старая, но в хорошем состоянии. Дерево чуть потемнело от времени, зато было целым; леска, хоть и грубая, не сгнила; даже крючок оставался на месте. Рядом в жестяной коробочке нашлись поплавки, несколько запасных крючков и свинцовые грузила.

Пугало долго рассматривало находку.

Что такое удочка, оно тоже знало от людей. В прежней жизни, стоя на огороде, оно не раз слышало, как мужчины говорили о реке, о клёве, о наживке. Иногда мальчишки проходили мимо с удилищами на плечах, а вечером возвращались довольные, размахивая мелкой серебристой рыбой в ведёрке. Пугало запомнило: удочка — вещь для тихого сидения у воды, для ожидания, для ловли чего-то живого из глубины.

Это показалось ему странным, но интересным.

К тому же река была совсем недалеко.

Пугало решило отправиться на рыбалку.

Собиралось оно обстоятельно. Взяло удочку, коробочку со снастями, нашло старое ведёрко и, немного подумав, расковыряло палкой землю за сараем — там обнаружились дождевые черви. Возиться с ними ему было неприятно, но оно рассудило, что раз люди делали именно так, значит, так и надо.

Потом Пугало вышло со двора, прикрыло за собой калитку и направилось к реке.

Глава пятая

в которой Пугало учится рыбачить

Шло оно уже увереннее, чем в первые дни после побега. Тропинка вела мимо ржаного поля, потом сворачивала к кустам и спускалась к воде. День был тихий, с лёгким ветром. Рожь шелестела за спиной, трава касалась колен, где-то вверху перекликались птицы. Пугало не спешило. Удочка лежала на плече, ведёрко слегка постукивало о ногу, и всё это — дорога, утро, дело впереди — казалось ему почти настоящей жизнью.

У реки оно остановилось и долго смотрело на воду.

Та текла спокойно, поблёскивая между камышами. На поверхности дрожали солнечные пятна, у берега шмыгнула мелкая рыбёшка. Пугало выбрало место потише, где берег был пологий, и стало устраиваться, стараясь вспомнить всё, что когда-то слышало о рыбалке.

Оно опустилось на корточки и разложило всё перед собой.

Сначала оно долго вертело удочку в руках, то горизонтально, то вертикально, пытаясь понять, как именно держали её люди. Леска путалась между пальцами, крючок цеплялся за траву. Пугало пару раз чуть не ткнуло себя этим крючком в ладонь и, молча, аккуратно освободило его.

Потом оно открыло коробочку и неловко взяло червя двумя пальцами, тот выскользнул, упав обратно в коробку. Во второй раз Пугало ухватило его покрепче, подвело к крючку… и просто приложило сверху. Червяк повис, как верёвочка, тут же соскочил и плюхнулся в траву.

Пугало подняло его, вздохнуло по-своему — тихим шорохом соломы — и попробовало снова. На этот раз оно осторожно проткнуло червя крючком, но сделало это только в одном месте, и тот опять слез при первом же лёгком рывке.

Пугало терпеливо, хоть и с некоторым внутренним отвращением, несколько раз проткнуло червя крючком — в одном месте, в другом, а затем подтянуло его так, чтобы жало чуть выступало. Теперь наживка держалась плотнее, уже не болталась и не спадала сразу.

С этим шагом было покончено.

Пугало поднялось, сжало удочку обеими руками и осторожно опустило леску в реку. Поплавок плюхнулся слишком близко к берегу и лёг почти у травы. Пугало смотрело на него, не очень понимая, что должно происходить дальше. Оно стояло, замерев, но вскоре заметило, что поплавок всё время притягивает к камышам — течением или ветром.

Оно вытащило леску, чуть отступило, махнуло удочкой сильнее. Поплавок улетел подальше и довольно мягко плюхнулся уже на чистую воду. Пугалу это понравилось.

Теперь оставалось… ждать.

Ждать оно умело.

Много лет простояв в огороде, Пугало знало, что такое неподвижность. Оно замерло, держа удочку, и смотрело на поплавок. Тот качался, чуть подпрыгивал на волнах, иногда проваливался в маленькую рябь и снова выныривал. Несколько раз Пугалу казалось, что вот сейчас — клюёт! — и оно резко дёргало удилище… но крючок выходил из воды пустым. Червяк либо был ободран, либо и вовсе исчезал.

Червей пришлось насаживать снова и снова.

С каждым разом Пугало делало это всё увереннее. Движения становились точнее, пальцы меньше дрожали, крючок прокалывал наживку ровнее. Теперь червь держался крепко, и Пугало уже не так морщилось внутренне от его влажной, живой извивающейся плоти.

Постепенно оно стало понимать и другое: нельзя дёргать удочку на каждый шорох воды. Поплавок может качнуться от волны, от лёгкого ветерка, от случайного листа. Настоящая поклёвка — это когда он сначала слегка дёрнется, потом чуть погрузится… а затем исчезнет под водой.

Первую такую поклёвку Пугало почти пропустило.

Поплавок мелькнул, дрогнул, ушёл вниз — и только через пару мгновений до него дошло, что это не просто рябь. Оно дёрнуло удочку, но поздно — крючок вылетел из воды пустой. Внутри у Пугала что-то сжалось: вот оно, было — и упустило.

Зато во второй раз оно уже смотрело внимательнее.

Поплавок чуть качнулся, потом медленно повёлся в сторону и начал уходить вниз. Пугало, собрав всю свою внимательность, подождало ещё миг, а потом резко, но не слишком сильно, дёрнуло вверх.

Леска натянулась.

Что-то дёрнулось на другом конце. У Пугала от удивления чуть не выскользнула удочка, но оно зажало её покрепче и стало осторожно подтягивать добычу к берегу. Вода заколыхалась, блеснуло серебристое брюшко, мелькнул хвост — и вот уже на траве у его ног трепыхалась небольшая рыба.

Пугало замерло.

Оно никогда прежде не держало в руках ничего настолько живого и скользкого одновременно. Рыба билась, хлопала хвостом по траве, блестела боками. Пугало осторожно прижало её к земле, попыталось освободить крючок. С первого раза не вышло — крючок зацепился глубже, чем оно ожидало. Но через пару неловких, осторожных попыток оно всё же сумело вытащить крючок из маленького рта и опустить рыбу в ведро с водой.

Рыба еще немного брызнула, описала круг и успокоилась на дне ведра.

Пугало долго смотрело в ведро, слушая своё странное внутреннее ощущение: и удивление, и радость, и лёгкую тревогу от того, что оно справилось с делом, которому его никто никогда не учил.

Потом вновь насадило червя.

На этот раз уверенно. Снова забросило удочку. Снова стало неподвижно следить за поплавком — уже не просто как любопытный наблюдатель, а как настоящий рыбак, который понимает, что делает.

Через какое-то время поплавок дёрнулся снова.

Пугало уже знало, как ждать, как подсечь, как подтянуть леску к берегу. Вторая рыба, третья… К вечеру на дне ведра плескалось несколько небольших рыбёшек. Пугало сидело на берегу, с удочкой в руках, и впервые за всё своё существование делало что-то не по чужому приказу, не из страха, а просто из-за странного, тихого удовольствия от того, что у него получается.

Вскоре Пугало уже наловило несколько небольших рыбок. Они беспокойно крутились на дне ведра, плескали хвостами, поднимали мутные пузырьки к поверхности. Пугало молча смотрело на них и постепенно понимало, что не знает, что делать с этим уловом.

Люди брали рыбу, чтобы жарить, варить уху, кормить семью. Пугалу же есть было не нужно. Держать живых существ в тесном ржавом ведре казалось странным и неправильным.

Оно ещё немного посидело на берегу, затем поднялось, взяло ведро и подошло к самой воде. Осторожно наклонило посудину и вылило её содержимое в реку. Рыбки серебристо мелькнули в солнечном отблеске и быстро ушли в глубину.

Пугало постояло, глядя на расходящиеся по воде круги, затем свернуло удочку, взяло ведро и неспешно отправилось домой.

Едва оно успело прикрыть за собой калитку, как вскоре небо потемнело, и начался дождь.

Сначала дождь показался Пугалу чем;то даже приятным.

Небо затянуло серыми тучами, ветер стих, и над полем повисла мягкая, ровная тишина. Потом первые капли забарабанили по крыше, по ставням, по доскам крыльца. Рожь зашептала по;новому, тяжелее, приглушённее. Пугало стояло у окна и слушало.

Но дождь не кончился ни к вечеру, ни на следующий день.

Он лил и лил — то сильнее, то тише, то почти переходил в мелкую морось, то снова набрасывался на дом тяжёлыми струями. Выйти в поле не было смысла: земля размокла, дорожка размазалась, всё вокруг стало мокрым, липким и скользким. Пугало осталось в избе.

Первые день;два ему было чем заняться.

Оно довело порядок до совершенства: ещё раз вымело пол, протёрло пыль в самых дальних углах, аккуратно сложило всё, до чего доходили руки. Проверило, не протекает ли где крыша, подкладывало под капли тряпки и миски. Дождь за стенами шумел, дом жил мелкими хлопотами.

А потом делать стало нечего.

Пугало ходило из угла в угол, и не знало, куда себя деть.

Так оно и нашло книги.

Глава шестая

в которой Пугало изучает кулинарию

Сначала Пугало просто отодвинуло тяжёлый стул у стены — и заметило за ним маленький шкафчик с дверцей. Дверца туго поддалась, и на пол, почти ему под ноги, высыпалось несколько толстых томов да стопка тонких книжек в мягких обложках.

Пугало подняло одну. Бумага была пожелтевшая, но буквы чёткие.

В эти дождливые дни Пугало начало читать.

Оно зажигало свечу или сидело у окна, когда светлело, и раскрывала книгу за книгой. Читало днём и ночью, пока шёл дождь, почти не отвлекаясь — только чтобы подбросить дров в печь или подвинуть свечу ближе.

Книги были разные.

В одних жили сказки и легенды. Пугало с удивлением следило, как люди придумали миры внутри мира — ещё более странные и яркие, чем тот, в котором оно само очутилось.

Другие книги были совсем иные — сельскохозяйственные: о сортах пшеницы, о правильной вспашке, о вредителях, о том, когда сеять и как удобрять почву. Пугало задерживалось на этих страницах особенно внимательно. Оно знало поле только с одной стороны. Здесь же объяснялось, как всё устроено до и после: от зерна в мешке до хлеба на столе.

И вдруг среди этих книг ему попалась толстая, тяжёлая, с яркой картинкой на обложке — книга кулинарных рецептов.

Пугало раскрыло её просто так, из любопытства. Но очень скоро поняло, что эта книга не похожа ни на одну другую. Здесь были не выдуманные истории, а подробное описание того, как люди превращают продукты в еду: жарят, варят, тушат, запекают, смешивают. Оно читало про супы, пироги, каши, соусы, десерты. Про то, как надо «добавить по вкусу», «после закипания убавить огонь», «подавать горячим».

Пугалу было не нужно есть.

Оно не знало голода и сытости. Но здесь, между строк, скрывалось что-то очень человеческое.

Ему стало необыкновенно интересно.

Оно закрыло книгу, задумчиво посмотрело на печь, потом снова раскрыло, листая разделы: что можно приготовить из того, что есть в доме?

Решив проверить, Пугало отправилось на поиски продуктов.

Оно обошло всю избу и сени, открыло все шкафчики, сундуки, заглянуло на полки. Нашло несколько деревянных коробок и жестяных банок, все аккуратно подписанные хозяйской рукой: «Мука», «Соль», «Перец», «Сахар», «Кофе». Пугало аккуратно выставило их на стол, открыло одну за другой.

Исходя из книги, получалось, что только из этого приготовить полноценное блюдо нельзя. В рецептах постоянно встречались яйца, молоко, масло, овощи, мясо, крупы.

Сначала Пугало решило попробовать всё по отдельности.

Мука — сухо, вязко, неприятно. Соль — резко, обжигающе. Перец — так горько и едко, что Пугало закашлялось, будто ему в солому дым попал. Сахар — слишком сладко, приторно, липко. Кофе — горький, терпкий, как будто на язык насыпали горсть мелко смолотых веточек.

Пугало, морщась внутренне, «плевалось» как могло — вытирало рот рукавом, трясло головой, словно пытаясь избавиться от привкуса. Ничто из этого не было похоже на те вкусные блюда, о которых рассказывала книга. Оно окончательно убедилось: из этих продуктов, кроме кофе, приготовить ничего толком нельзя.

Про кофе в книге тоже было написано. Там говорилось: «Вскипятить воду», «в закипающую воду добавить столько;то ложек», «дать настояться»».

Это было единственное, что Пугало могло повторить.

Оно решило попробовать.

Пугало достало небольшую жестяную кружку и старый закопчённый ковшик, набрало воды из ведра и разожгло печь. Дрова затрещали, пламя осторожно лизнуло чёрные кирпичи, в избе стало теплее. Пугало поставило воду на огонь и долго сидело рядом, глядя, как на дне появляются первые пузырьки.

Когда вода зашевелилась и зашумела, оно отодвинуло ковшик на край, аккуратно всыпало ложку молотого кофе. Тёмный порошок закрутился в воде, поднялся и опал, от кружки потянуло новым, сильным запахом.

Пугало подождало ещё немного, как было написано в книге: «дать настояться».

Затем аккуратно перелило напиток в кружку.

Кружка сразу стала горячей, Пугало осторожно обхватило её обеими руками, наслаждаясь самим ощущением тепла в ладонях. Оно вышло на крыльцо, присело на пороге под навесом — там, где дождь не доставал, а мир был виден как на ладони.

Пугало поднесло кружку к губам и осторожно глотнуло.

Кофе оказался горячим, терпким, горьковатым — но не так неприятно, как соль и перец. Напиток обжигал рот, но давал то странное ощущение, о котором говорилось в книге: согревает. Конечно, Пугало не могло «согреться» так, как человек, но ему нравилось думать, что сейчас оно делает то же самое, что когда;то делали хозяева дома в дождливые дни.

Оно сидело на пороге, под навесом, медленно пило горячий кофе и смотрело на рожь, на дождь, на серое небо. Мир снаружи был мокрым, шумным, но внутри всё было тихо и ровно.

И вдруг Пугало почувствовало, что эти затянувшиеся дождливые дни уже не пустые.

Однажды, разбирая полку с книгами, Пугало натолкнулось на стопку странных, толстых томов.

Бумага в них была грубее, шрифт мельче, а на страницах вместо рисунков людей и зверей были какие;то схемы: кружочки, квадраты, линии, стрелки, значки, похожие на загнутые веточки и ломанные палочки. Это была техническая литература. В одной книге рассказывалось о механизмах, в другой — о какой;то «электрике», в третьей — о проводах, токе, сопротивлении. Пугало полистало одну, другую — почти ничего не понимая, но чувствуя, что все эти книги говорят о том, как устроены и живут разные вещи.

И вдруг среди них нашлась книга, от которой у него внутри всё словно щёлкнуло.

На обложке было написано: «Основы радиотехники» (или что;то очень похожее), а под этим — нарисован тот самый знакомый ящик с антенной и шкалой. Пугало замерло, держа книгу в руках. Внутри всплыла единственная мысль: радио.

Пугало аккуратно уселось к столу, положило книгу перед собой и стало листать.

Уже на первых страницах встретились знакомые слова: «приёмник», «антенна», «волны», «настройка», «динамик». Дальше — схемы, описание деталей, объяснения, как течёт ток, как усиливается сигнал, почему радио может молчать и как его заставить снова говорить.

Тут Пугало словно ожило.

То, что раньше казалось просто хитрой коробкой, начинало обретать внутренний смысл. Оно проводило пальцем по схемам, сравнивало условные значки с тем, что видело внутри своего радио, под потемневшей задней крышкой. Читало жадно, почти не отрываясь, иногда возвращаясь на страницу назад, чтобы ещё раз осмыслить непонятное слово или рисунок.

Может быть, в этой книге действительно скрывался ответ на главный вопрос: как починить радио.

Пугало вдруг очень ясно это почувствовало — и буквально впилось взглядом в текст. Оно читало до тех пор, пока свеча не стала гаснуть, пока буквы не начали расплываться от усталости. Но каждый новый абзац, каждая схема приближали его к мысли: радио — не просто мёртвый ящик. Возможно, его ещё можно вернуть к жизни.

Наконец оно решилось.

Глава седьмая

в которой Пугало чинит радио

Сначала Пугало осторожно сняло заднюю крышку радио и заглянуло внутрь. Вот провод. Вот какие-то маленькие цилиндры. Вот катушки. Вот детали, названия которых оно повторяло про себя, чтобы не забыть. Всё это было пыльным, старым, местами покрытым паутиной. Оборванный шнур Пугало заметило сразу — с него и решило начать.

Но на деле всё оказалось гораздо труднее, чем в книге.

На страницах схемы были аккуратными, понятными, линии — ровными. В настоящем радио провода путались, детали сидели тесно, а пальцы Пугало, хоть и стали ловче, всё равно оставались не слишком удобными для такой тонкой работы. Оно попробовало соединить повреждённое место, как поняло из книги, но сначала только ещё сильнее всё запутало. Потом решило, что ошиблось, и снова полезло в книгу — искать, как именно должен выглядеть исправный провод, чем его закреплять и что проверять дальше.

Так началась его работа.

Пугало чинило радио медленно, упрямо и с бесконечными остановками. Сделает что-нибудь — и не работает. Тогда оно садилось за стол, перелистывало книгу назад, находило нужную страницу, долго вглядывалось в схему. Потом снова возвращалось к радио, осторожно трогало одну деталь, другую, стирало пыль, проверяло соединения, распутывало проволоку, искало, что ещё могло испортиться.

Иногда ему казалось, что оно почти поняло.

Иногда — что не понимает ничего совсем.

В первый день Пугало больше разбиралось, чем чинило. Оно очистило радио от многолетней пыли, осторожно вынуло из внутренностей паутину, расправило провод, долго изучало, где именно обрыв и можно ли его соединить. К вечеру изба была завалена обрывками старой изоляции, тряпками, и мелкими инструментами, найденными в сарае. Но радио молчало.

Во второй день Пугало проснулось с той же мыслью, с какой легло: надо попробовать ещё раз.

Оно снова открыло книгу, нашло раздел о неисправностях, читало, как проверять контакты, почему звук может не идти, из-за чего внутри бывает тишина. Затем опять склонилось над радио. Где-то пришлось подкрутить, где-то прижать, где-то аккуратно зачистить провод ножом. Один раз Пугало даже решило, что всё получилось: повернуло ручку — и внутри что-то коротко щёлкнуло. Оно замерло, почти не дыша. Но после щелчка снова наступила тишина.

Пугало откинулось назад и долго сидело неподвижно.

Оно не сердилось — скорее упрямилось. Радио уже не казалось ему мёртвым. Наоборот: тот короткий щелчок был как слабый признак жизни. Значит, внутри всё же осталось что-то, что можно разбудить.

На третий день работа продолжилась.

Теперь движения Пугала стали увереннее. Оно уже лучше понимало, что ищет. Не просто трогало всё подряд, а сравнивало внутренности радио с рисунками в книге, находило похожие детали, проверяло цепочку за цепочкой. Оборванный шнур был соединён лучше, чем прежде. Один контакт, похоже, тоже оказался отставшим — Пугало долго возилось с ним, пока не добилось, чтобы он держался крепко. Потом собрала всё обратно, оставив заднюю крышку пока открытой, на случай если опять придётся лезть внутрь.

Наступил самый страшный миг.

Пугало поставило радио на стол. Книга лежала рядом, раскрытая, словно тоже ждала.

Пугало медленно протянуло руку к ручке.

Повернуло.

Сначала ничего не произошло.

Потом внутри радио что-то слабo загудело. Пугало вздрогнуло и придвинулось ближе. Ещё миг — и из тканевой сетки вырвался сухой, шершавый шум. Он был неровный, будто издалека сыпался песок или шуршали тысячи мелких листочков. Затем к шуму добавился треск — резкий, живой, настоящий.

Пугало застыло.

Оно боялось даже пошевелиться, чтобы не спугнуть это чудо. Осторожно повернуло ручку ещё немного. Шум изменился, треск становился то сильнее, то тише, как будто где-то в невидимой дали кто-то искал дорогу сквозь туман. И вдруг сквозь всё это — сквозь шипение, потрескивание, гул — прорвалось нечто иное.

Музыка.

Сначала едва различимая, будто очень далёкая. Потом яснее. Быстрые, свободные звуки, непохожие на деревенские песни, которые Пугало когда-то слышало из окон. Что-то лёгкое и в то же время беспокойное: словно несколько голосов сразу спорили, смеялись, перебивали друг друга и всё же удивительным образом оставались вместе. Там был ритм, живой и чуть лукавый, и поверх него — мелодия.

Пугало не знало, что это джаз.

Оно не знало и слова такого.

Но сидело перед радио, не двигаясь, и слушало, как из старого деревянного ящика, который три дня назад был просто молчащей рухлядью, теперь льётся нечто далёкое, нездешнее, чудесное. Музыка наполняла избу так, будто вместе с ней в дом вошёл целый невидимый мир.

Руки Пугало, ещё недавно копавшиеся в проводах, лежали теперь спокойно на коленях. Оно слушало. Оно починило радио. Оно заставило вещь, давно оставленную всеми, снова зазвучать.

И в тот вечер изба впервые за долгое время была по-настоящему не пустой.

С тех пор всё своё свободное время Пугало проводило с кофе и радио.

Сделав утром всё необходимое по дому и двору, оно ставило на огонь воду, готовило себе кофе, наливало его в кружку и выходило на крыльцо. Там садилось на пороге или на лавочке под навесом, брало кружку в обе руки и включало радио. Иногда из него доносились только треск, шипение и обрывки чужих слов. Иногда — музыка. Иногда — целые голоса, такие далёкие, будто они говорили не из соседнего мира, а с другого края неба.

Пугало слушало всё.

Оно не всегда понимало, о чём говорят, кто поёт и почему одна музыка быстрая, а другая тянется медленно и печально. Но само это чудо не переставало его удивлять: сидишь на крыльце у старой избы, перед глазами качается рожь, над полем шумит ветер, а рядом стоит деревянный ящик — и приносит звуки из мест, которых ты никогда не видел.

Кофе тоже стал частью этого спокойствия.

Пугало уже научилось варить его как следует: не слишком крепкий, но и не слабый, горячий, с правильной горечью. Оно любило держать кружку в ладонях, чувствовать поднимающийся пар и делать маленькие осторожные глотки, пока радио потрескивает и настраивается на новую волну.

Так проходили часы.

Иногда Пугало просто сидело и смотрело вдаль. Иногда прислушивалось к музыке особенно внимательно, словно пыталось разгадать, как она устроена. А иногда просто позволяло звукам течь мимо, не стараясь понять их.

Так прошло два летних месяца. Наступил третий.

Как они назывались, Пугало смутно знало когда-то — слышало от людей, запоминало, путалось, снова вспоминало. Но теперь названия выветрились из памяти. Зато одно знало точно: пришёл сезон яблок.

Об этом говорило всё.

Глава восьмая

в которой Пугало становится садоводом

Воздух стал чуть другим — уже не таким острым и цветочным, как в начале лета, а более густым, сладковатым. В траве чаще попадались жёлтые листы. Утро делалось прохладнее. А главное — в саду за домом яблони уже стояли тяжёлые, пригнув ветви под плодами.

Однажды утром Пугало пошло туда.

Оно давно замечало сад, но всё как-то откладывало. Теперь же, проходя мимо, увидело, как под одним деревом лежит уже несколько упавших яблок — зелёных с жёлтым боком, одно даже треснуло при падении. Тогда Пугало остановилось, посмотрело вверх, на ветви, густо усыпанные плодами, и решило: пора.

Трава под деревьями была мягкая, местами примятая, пахло сырым деревом, землёй и тем особенным яблочным запахом, который бывает только в конце лета: чуть кислым, чуть сладким, свежим и солнечным. Яблоки висели на ветках в разном цвете — одни ещё твёрдо-зелёные, другие уже налились желтизной, а у некоторых на боку проступал розоватый румянец.

Пугало сначала просто ходило между деревьями, запрокинув голову.

Потом нашло под яблоней длинную палку — должно быть, когда-то ею как раз и сбивали плоды. Оно подняло её, примерилось и осторожно стукнуло по нижней ветке.

Ничего.

Тогда ударило чуть сильнее.

Ветка качнулась, листья зашелестели — и одно яблоко сорвалось, тяжело шлёпнувшись в траву. За ним второе. Потом третье. Пугало от неожиданности даже отступило на шаг, а затем нагнулось и подняло одно из яблок.

Оно было прохладное, плотное, тяжёленькое для своего размера. Кожица гладкая, натянутая, с маленькими крапинками. Пугало повертело яблоко в руках, провело пальцем по блестящему боку и почему-то почувствовало почти детское удивление: не картинка в книге, не плод из чужих рук, а настоящее яблоко — вот оно.

Потом работа пошла веселее.

Пугало переходило от дерева к дереву и сбивало яблоки палкой — то по одному, то сразу несколько. Плоды с мягкими глухими звуками падали в траву, перекатывались, цеплялись за кочки. Где-то ветка была слишком высоко, и тогда оно подпрыгивало, неловко тянулось, почти смешно размахивая палкой. Иногда яблоко падало прямо по голове или по плечу, и Пугало лишь удивлённо мотало головой, стряхивая листья.

Скоро под несколькими деревьями уже лежали целые россыпи плодов.

И тут ему захотелось попробовать одно.

Не потому, что оно было голодно. Голод Пугалу был незнаком. Но после кофе, после книжных описаний вкусов ему всё чаще становилось любопытно: каковы на самом деле те вещи, о которых люди говорят так просто — сладкое, кислое, сочное, вкусное?

Пугало выбрало яблоко получше — круглое, крепкое, жёлто-зелёное, с тёплым красным боком. Вытерло его о рукав, хотя на нём почти не было грязи, и долго рассматривало. Потом осторожно поднесло к лицу.

От яблока пахло свежестью, травой, чем-то чистым и живым.

Пугало нерешительно надкусило его.

Кожица с тихим хрустом лопнула. Внутри яблоко оказалось плотным, влажным, и вдруг рот наполнился соком — прохладным, чуть кислым, чуть сладким.

Пугало не ожидало, что вкус может быть таким… живым. Не просто приятным или неприятным, а будто полным света, воздуха, листьев и ветра. Оно медленно прожевало первый кусок, потом откусило второй — уже смелее. Сок потёк по губам, и Пугало машинально вытерло его тыльной стороной ладони.

Яблоко оказалось, пожалуй, первой вещью, которую Пугало попробовало и не захотело тут же выплюнуть.

Оно доело плод до огрызка, с любопытством разглядело семечки, сердцевину, тонкую кожицу, а потом отбросило остаток в траву. И ещё некоторое время стояло под яблоней, чувствуя, что узнало о мире что-то новое и очень простое.

Потом Пугало снова принялось сбивать яблоки — уже с другим настроением.

Оно работало спокойно, время от времени выбирая себе ещё одно яблоко, чтобы снова услышать этот хруст, снова почувствовать сладость во рту.

А вокруг тихо шумел сад, солнце пробивалось сквозь листву.

Пугало собирало яблоки долго, не торопясь.

Сначала оно складывало плоды в одно ведро, потом во второе, потом принесло из сарая ещё и корзины. Яблоки глухо стукались друг о друга, ложились плотными округлыми боками. Скоро оба ведра были полны до краёв, и корзины тоже.

Нести всё сразу было невозможно, и Пугалу пришлось ходить несколько раз.

Оно брало по ведру в каждую руку, медленно шло от сада к избе, стараясь не рассыпать, не стукнуть яблоки слишком сильно друг о друга. Вёдра оттягивали руки, корзины неудобно впивались в пальцы, но Пугало упрямо таскало их одну за другой, пока не перенесло весь свой урожай.

В избе яблоки сразу изменили воздух.

Стоило поставить вёдра на пол у стены и водрузить корзины на лавку и под окно, как весь дом наполнился запахом осени. Пугало ещё немного перебирало плоды, откладывая в сторону надбитые, а самые красивые выставляя сверху. Потом постояло среди этого богатства, посмотрело на него с тихим удовлетворением и, не зная пока, что делать с таким количеством яблок дальше, решило отложить этот вопрос на потом.

Как это уже не раз бывало, ответ оно надеялось найти в книгах.

Пугало снова принялось рыться на полках и в стопках у стены. Оно уже привыкло, что книги в этом доме умеют неожиданно подсказывать вещи, о которых раньше даже не подумаешь. Поэтому теперь перелистывала всё внимательнее, с надеждой, что наткнётся на что-то новое и полезное.

Сначала попадались уже знакомые старые учебники, сельские справочники. Но потом из нижней части шкафа, из-за стопки потрёпанных журналов, Пугало вытянуло книгу, которую раньше, кажется, просто не замечало.

Она была крупная, тяжёлая, с потёртой, но всё ещё яркой обложкой. На ней были изображены странные машины с круглыми колёсами, блестящими боками и длинными рамами. А название гласило: «Автомобили и мотоциклы».

Пугало заинтересовалось.

Слово «автомобили» оно, возможно, когда-то слышало, но без особого понимания. А вот второе — «мотоциклы» — вдруг дёрнуло в памяти что-то смутное, пыльное, железное.

Оно раскрыло книгу.

Внутри оказались рисунки и фотографии разных машин: большие и маленькие, открытые и закрытые, с рулём, фарами, багажниками, сиденьями, рычагами. Некоторые выглядели тяжёлыми и важными, другие — быстрыми и лёгкими. Особенно Пугало заинтересовали мотоциклы: двухколёсные, вытянутые, с рамой, мотором и рулём. На картинках они казались почти живыми — словно металлические звери.

И тут Пугало вспомнило.

В сарае, в самом дальнем углу, под брезентом и старой мешковиной, действительно стояло что-то похожее. Оно видело это не раз, когда наводило там порядок. Но тогда принимало ту вещь просто за ненужную старую рухлядь — кусок ржавого железа с колёсами, непонятно для чего предназначенный. Оно даже не задумывалось, что это может быть чем-то важным.

А теперь, глядя на рисунки в книге, вдруг поняло: да ведь это же, наверное, и есть мотоцикл.

Пугало село за стол и принялось читать дальше уже с особенным вниманием.

Глава девятая

в которой Пугало изучает технику

Книга рассказывала, как устроены автомобили и мотоциклы, для чего нужен двигатель, как передаётся движение, зачем нужны бак, цепь, свеча, тормоза, сцепление. Многое было непонятно, но после радиотехники Пугало уже знало: непонятное не значит невозможное. Если читать медленно, сравнивать, запоминать — постепенно всё начнёт складываться.

Оно листало страницы с растущим интересом.

Теперь каждая схема, каждая фотография будто связывалась у него в голове с тем пыльным предметом из сарая. Оно начинало подозревать, что в сарае у него всё это время стояла не просто бесполезная железяка, а настоящая машина, предназначенная для движения.

Мысль эта оказалась почти волнующей.

С радио всё было иначе: там нужно было понять, что сломано, и попытаться это починить. Здесь же перед ним стояла совсем другая задача. Мотоцикл, как вскоре выяснилось, был вовсе не мёртвым и не безнадёжно испорченным. Когда Пугало стащило с него старый брезент, вытерло пыль и сравнило увиденное с рисунками в книге, стало ясно: он, хоть и пыльный, хоть и давно забытый, но в целом исправен. Колёса были на месте, рама цела, руль не погнут, цепь хоть и требовала ухода, но не рассыпалась.

Но от этого легче не становилось.

Радио нужно было заставить заговорить. А мотоцикл — не просто оживить, а ещё и научиться понимать, как с ним обращаться.

Поэтому Пугало не спешило.

Оно изучало книгу внимательно, медленно, страницу за страницей. Сначала просто рассматривало рисунки, запоминая, где что находится. Потом возвращалось к сараю, к самому мотоциклу, и искало глазами уже знакомые детали. Потом снова шло в избу, снова читало. И опять возвращалось в сарай, чтобы проверить, верно ли поняло.

Так продолжалось день за днём.

Пугало училось не только узнавать части мотоцикла, но и представлять себе порядок действий. Как завести. Что трогать сначала. Что потом. Когда нажимать, когда отпускать, когда держать крепче.

Иногда ему казалось, что оно уже всё поняло.

Но стоило снова сесть рядом с мотоциклом, положить руки на руль, как уверенность исчезала. Слишком многое нужно было удержать в голове сразу.

И всё же Пугало не отступало.

Оно чистило мотоцикл, освобождало его от многолетней пыли, осторожно проверяло, как двигаются рычаги, как поворачивается руль, как откликаются педали. Иногда просто сидело на нём неподвижно в сарае, не заводя, привыкая к высоте, к весу, к ощущению машины под собой. Это тоже было частью учёбы.

Так прошла неделя.

В то решающее утро Пугало долго ходило вокруг сарая, словно собираясь с духом.

Потом всё-таки вошло внутрь, ухватилось за руль и осторожно выкатило мотоцикл во двор. Колёса шуршали по земле, железо тихо позвякивало, и сам мотоцикл казался теперь куда больше и серьёзнее, чем в тесном полумраке сарая. На солнце он выглядел почти красиво: тёмный, тяжёлый, с потускневшим, но всё ещё крепким металлом, с круглой фарой, похожей на один большой глаз.

Пугало остановило его посреди двора и некоторое время просто смотрело.

Потом перекинуло ногу через сиденье..

Оно сидело так несколько мгновений, привыкая.

Потом осторожно попробовало оттолкнуться ногой, чтобы мотоцикл чуть покатился вперёд. Тот послушно двинулся, но вместе с движением появился и страх. Пугало дёрнуло руль чуть сильнее, чем нужно, колесо повернулось набок, и всё произошло очень быстро.

Мотоцикл качнулся.

Пугало попыталось удержать равновесие, выставило ногу, руль дёрнулся ещё сильнее, и в следующую секунду и оно, и мотоцикл уже валились вбок, в пыль двора.

Падение получилось неловким, но не страшным.

Пугало глухо шлёпнулось на землю вместе с мотоциклом, подняв небольшое облачко сухой пыли. Железо брякнуло, руль уткнулся в землю, одно колесо ещё немного покрутилось и остановилось. Само Пугало на мгновение осталось лежать рядом, раскинув руки и глядя в небо.

Потом оно медленно подняло голову.

Сначала — на себя. Вроде всё было на месте: солома не высыпалась слишком сильно, рукава целы, бок не разошёлся, ноги двигаются. Потом — на мотоцикл. Тот тоже, кажется, не пострадал: ничего не отломилось, не треснуло, не отвалилось. Просто лежал на боку.

Пугало село прямо в пыли и некоторое время смотрело на него.

Падение было совсем не героическим. Даже немного смешным. Но хуже всего было бы испугаться и больше не попробовать.

Поэтому Пугало поднялось.

Отряхнуло рукава, выбило пыль из бока, подошло к мотоциклу и с некоторым усилием снова поставило его на колёса. Потом отошло на шаг, осмотрело: цел. Потом ещё раз ощупало себя: тоже цело.

И только после этого позволило себе немного успокоиться.

Отступать уже не хотелось. Оно собрало всю свою внимательность, и попробовало завести мотор.

С первого раза ничего не вышло.

Мотоцикл только сухо дёрнулся и замолчал. Пугало нахмурилось, отступило, снова вспомнило книгу, ещё раз проверило, всё ли делает как надо. Попробовало снова.

На этот раз внутри машины что-то кашлянуло.

Звук был короткий, хриплый. Пугало сразу насторожилось и почти обрадовалось: значит, внутри действительно есть жизнь. Оно попробовало ещё раз.

И вдруг мотор ожил.

Сначала с неуверенным тарахтением, потом ровнее, громче. Мотоцикл задрожал всем корпусом, по рулю в руки пошла живая вибрация, воздух наполнился запахом металла, масла и чего-то горячего. Для Пугала это было почти так же чудесно, как тот первый шум починенного радио. Только здесь звук не прилетал издалека — он рождался прямо под ним, в железном теле машины.

Пугало быстро уселось.

Мотоцикл гудел под ним, будто нетерпеливо ждал. От этого становилось и страшно, и странно весело. Пугало крепче взялось за руль, очень осторожно сделало всё, что было нужно дальше, и машина медленно, почти нехотя, поползла вперёд.

Это было первое настоящее движение.

Мотоцикл шёл неровно, чуть подрагивая, Пугало напряжённо держало руль и боялось лишний раз вдохнуть. Ноги его сначала то и дело опускались к земле, словно оно не до конца верило, что можно просто ехать и не падать. Но шаг за шагом, метр за метром оно стало чувствовать: машина держит его. Колёса катятся. Руль слушается. Главное — не дёргать резко и не паниковать.

Оно проехало совсем немного и остановилось.

Потом попробовало снова.

И ещё раз.

Так Пугало училось ехать потихоньку. Сначала по двору, потом вдоль дороги возле дома, потом чуть дальше. Оно двигалось медленно, почти крадучись, словно и не ехало, а проверяло землю перед собой. Иногда мотор глох, иногда руки слишком сильно сжимали руль, иногда мотоцикл мотало из стороны в сторону. Но теперь Пугало уже не падало. С каждым новым коротким отрезком оно становилось спокойнее.

Постепенно страх начал уступать место чему-то другому.

Пугало стало замечать не только сам мотоцикл, но и дорогу впереди. Как мягко под колёсами проходит утоптанная земля. Как ветер чуть сильнее касается лица, если ехать даже совсем медленно. Как быстро начинает удаляться дом, если не останавливаться каждые несколько шагов.

А потом настал момент, когда оно решилось прибавить.

Совсем чуть-чуть.

Мотоцикл сразу откликнулся. Гул мотора стал живее, колёса покатили увереннее, дорога под ним словно сама пошла навстречу. Пугало напряглось, но не растерялось.

На следующий раз Пугало позволило себе ещё немного больше. Теперь мотоцикл не просто ехал — он нёс.

Оно выехало чуть дальше от избы, на прямой участок дороги, и там решилось поехать быстрее.

Мотор загудел громче. Ветер ударил сильнее. Колёса побежали ровно и быстро, и Пугало вдруг почувствовало, как мотоцикл уже не сопротивляется ему. Дорога потянулась под колёсами быстрой лентой, рожь по бокам слилась в золотисто-зелёные полосы, а воздух стал плотным и живым.

Пугало ехало.

Через два дня Пугало уже гоняло так, что местные вороны пугливо разлетались в разные стороны.

Пугало научилось держаться крепче, чувствовать колею, вовремя сбавлять и снова прибавлять ход.

Для ворон это было настоящее потрясение.

Они знали Пугало совсем другим. Неподвижным, торчащим посреди огорода, молчаливым. Даже когда оно стало ходить, для птиц это, наверное, уже было странно. Но чтобы Пугало — да ещё на железной ревущей штуке — неслось по дороге?.. Такого вороны ещё никогда не видели.

Они с хриплым карканьем взмывали вверх почти из-под самых колёс, а Пугало проносилось мимо, и, если бы умело, наверное, даже смеялось бы.

Было в этом что-то особенно забавное.

Так прошло ещё несколько дней, и мотоцикл окончательно стал частью новой жизни Пугала.

Заканчивался последний месяц лета.

По утрам Пугало наводило порядок во дворе и в избе. Днём оно гоняло на мотоцикле, а вечерами садилось на крыльце под навесом, ставило рядом кружку горячего кофе и включало радио.

Больше всего оно любило музыку.

Пугало давно нашло одну волну, которую почти перестало менять. Именно оттуда чаще всего лилась та самая музыка — быстрая, свободная, живая. Это был джаз. Никакая другая музыка не нравилась ему так сильно.

Пугало слушало её подолгу, не шевелясь, глядя на поле, на закат, на медленно темнеющее небо.

И именно в эти вечера к нему стали приходить мысли, от которых уже нельзя было просто отмахнуться.

Сначала это было совсем смутное чувство. Лёгкое внутреннее тянущее ощущение, словно что-то осталось далеко позади и время от времени незаметно зовёт. Пугало не сразу поняло, что это значит. Оно ведь столько всего успело узнать здесь. Этот дом стал ему почти своим.

Но всё чаще, сидя вечером на крыльце, оно вспоминало не это место.

А свою деревню.

Вспоминало ту самую дорогу, по которой когда-то ушло. Старые дома. Заборы. Окна, из которых доносились голоса. Пыльную улицу. И главное — свой огород. Землю, среди которой оно столько лет стояло неподвижно. Кривые грядки, которые знало лучше любой книги. Запах нагретой почвы, капустных листьев, лука, мокрой ботвы после дождя.

Когда-то этот огород был для него почти тюрьмой.

Местом, где оно стояло по чужой воле, под солнцем, ветром и дождём, год за годом. Местом, откуда хотелось уйти.

И всё же теперь, спустя время, Пугало вдруг начало понимать: в той жизни было что-то своё.

Что-то первое, родное, знакомое до последнего комка земли.

Пугало всё чаще ловило себя на том, что думает не о настоящем, а о прошлом.

В один из таких вечеров, Пугало вдруг поняло, что хочет вернуться.

Глава десятая

в которой Пугало возвращается домой

Утром оно встало раньше обычного.

Медленно прошлось по избе, будто прощаясь со всем, что стало ему дорого: со столом, заваленным книгами, с полками, с печью, с лавкой. Потом аккуратно навело порядок, как делало всегда.

Потом вышло во двор.

Утро было ясное, немного прохладное. Пугало задержалось на крыльце, окинуло взглядом двор, дом, поле — всё, что успело стать его новой жизнью. И впервые за долгое время почувствовало благодарность.

Поле постепенно оставалось позади. Потом начались тропы, перелески, канавы, развилки. Где-то Пугало останавливалось, чтобы вспомнить, в какую сторону оно когда-то ушло. Где-то долго смотрело на дорогу, пытаясь узнать в ней прежнюю. Мир казался одновременно и знакомым, и немного чужим — будто время изменило не только само Пугало, но и всё вокруг. Та самая дорога, по которой когда-то бежали его соломенные ноги, теперь ощущалась иначе.

Иногда ему казалось, что оно ошиблось.

Но потом обязательно находилось что-то знакомое: старый поваленный столб у дороги, кривая ива у ручья, холм, с которого были видны дальние крыши. И с каждым таким знаком внутри Пугала росло странное, тёплое волнение. Оно шло всё дальше, чувствуя, как с каждым шагом возвращается не только к месту, но и к какой-то старой части самого себя.

К полудню показалась деревня.

Сначала — вдалеке, как тёмные пятна крыш среди деревьев. Потом яснее: изгороди, трубы, знакомая колея, огороды. Пугало невольно замедлило шаг.

Где-то далеко лаяла собака, шуршал ветер в сухих листьях.

Перед ним был тот самый огород, который оно когда-то ненавидело.

Одна ворона уселась на забор неподалёку и подозрительно склонила голову набок.

Будто узнала.

Пугало посмотрело на неё — и, если бы умело улыбаться, наверное, улыбнулось бы.

Оно вернулось.

Едва Пугало пришло и встало на своё старое место в огороде, оно и не заметило, что неподалёку его уже увидели.

У забора стояли двое мальчишек. Сначала они молчали, вытаращив глаза так широко, будто и моргнуть боялись. Они смотрели на Пугало, не шевелясь, словно не могли поверить в то, что видят.

Потом один мальчишка резко дёрнул другого за рукав.

И оба сорвались с места.

Они помчались к избе так быстро, что только пыль из-под ног поднялась.

Вскоре мальчишки уже возвращались обратно — вместе с хозяином избы.

Тот шёл неохотно, недовольно кряхтя и бурча себе под нос:

— Ну что вы опять выдумали? Какая ещё ерунда? Как это — Пугало пришло на огород и само встало? Совсем уже у вас головы сказками забиты…

Мальчишки перебивали друг друга, тянули его за рукав, торопили, почти подпрыгивали на ходу:

— Да правда! — Оно там стоит! — Само! — Мы ничего не делали!

Хозяин только отмахивался и шёл дальше с таким видом, будто готовился сейчас застать какую-нибудь детскую проделку.

Но, подойдя ближе к огороду, он вдруг замолчал.

Перед ним действительно стояло Пугало.

Хозяин остановился. Мальчишки тоже замерли за его спиной, уже не крича, а только дыша часто и шумно. Некоторое время все молча смотрели на огород.

Наконец хозяин хмыкнул, почесал затылок и сказал, всё ещё стараясь объяснить увиденное как-нибудь попроще:

— Это вы, небось, надо мной подшутили. Убрали Пугало, где-то прятали, а теперь обратно поставили.

Но голос у него уже звучал не так уверенно, как прежде.

Он шагнул ещё ближе, прищурился, вгляделся внимательнее. И тут выражение его лица изменилось. На нём проступило сначала недоумение, потом настоящее удивление.

— Погоди-ка… — пробормотал он. — Пугало вроде моё… а одежда на нём другая. И стоит оно… без креста. Как будто на ногах.

Он даже обошёл его сбоку, будто надеялся всё-таки увидеть привычную подпорку, древко, перекладину. Но ничего такого не было. Пугало действительно стояло само.

На шум подошла и женщина — хозяйка.

Она вытерла руки о передник, остановилась рядом с мужем и тоже уставилась на Пугало. Сначала просто молча. Потом медленно сказала:

— Да ведь и правда… Это что же такое?

Они вдвоём стояли у огорода и разглядывали Пугало так, словно видели перед собой загадку, которую невозможно сразу разгадать. Мальчишки жались рядом, то ли испуганные, то ли восхищённые. А Пугало стояло тихо и неподвижно, как когда-то раньше, только теперь в этой неподвижности было уже что-то совсем иное.

Хозяин ещё раз оглядел его с головы до ног, потом покосился на жену и негромко пробормотал:

— Всё это как-то странно… Тем более в связи с последними, не менее странными событиями. Помнишь Юхана с Выселок?

Женщина нахмурилась, задумалась на минуту.

— Это тот, который ещё умер в начале лета?

— Да, — ответил мужчина. — Так вот, Матс недавно проходил возле его избы и удивился. Там такой порядок, будто кто-то жил всё это время. Странно всё. У Юхана-то и не осталось никого из родных. Кому взбрело в голову там всё убрать?

Женщина снова посмотрела на Пугало.

Потом — на мужа.

Потом опять на Пугало.

И хотя она ничего не сказала, по её лицу было видно, что мысль у неё мелькнула та же самая, что и у него, — только слишком уж невероятная, чтобы произнести её вслух.

К вечеру хозяин всё-таки смастерил для Пугала новый крест.

Нашёл во дворе подходящие жерди, обтесал их, подровнял, сколотил покрепче. Дерево было ещё светлое, свежее, с сыроватым запахом стружки. Крест вышел ладный, крепкий.

Когда стало смеркаться, хозяин взвалил его на плечо и пошёл на огород.

Над пожухшими грядками вечерний воздух казался сухим и немного прохладным.

Теперь он мог разглядеть всё подробнее. Ткань на рукавах Пугала была поношенной, но не совсем истлевшей. На швах виднелись следы починок. Из-под одежды кое-где выбивалась солома — но тоже как-то не беспорядочно, не так, как у старой огородной тряпки, а будто внутри всё было уложено неслучайно. Лицо, если это можно было назвать лицом, было всё тем же: грубым, неподвижным, с нарисованными чертами, которые когда-то, быть может, делались для смеха. Но теперь в них чудилось нечто, чего раньше он бы не заметил.

Хозяин обошёл Пугало кругом.

Медленно, недоверчиво, не выпуская крест из рук. Он заглянул сбоку, потом сзади, будто всё ещё искал, где спрятана разгадка. Может, подпорка. Может, колышек. Может, мальчишеская хитрость. Но ничего такого не было. Пугало стояло само. Его ноги уходили в землю, чуть утопая в мягкой, суховатой почве между грядок. Оно не качалось, не заваливалось, не клонилось под ветром.

Тогда хозяин остановился прямо перед ним.

Вечерний свет ложился на Пугало косо, и от этого его лицо казалось ещё более странным — плоским и в то же время будто напряжённым, как у того, кто замер и ждёт. Хозяин долго рассматривал его, щурясь, хмуря лоб, словно хотел припомнить что-то очень важное, что всё время ускользало.

Потом шагнул совсем близко.

Поднял голову.

И заглянул Пугалу в глаза.

Пугало не шевелилось.

Хозяин смотрел на него долго.

Слишком долго.

Потом немного подался назад, словно сам устыдился своей пристальности. Постоял ещё. Видно было, что ему хотелось что-то понять, решить, сделать правильно.

Постоял ещё немного.

Потом махнул рукой — не то сердито, не то устало — и повернулся к избе.

Крест он бросил в пожелтевшую траву у края огорода, и медленно пошёл обратно.

Из приоткрытого окна звучал джаз.



апрель 2026-й г.