Фальшивая нота Короткий рассказ

Рассказ скрипки о своём скрипаче.

+

Среди общего гогота гогот Герки можно было различить в темноте. Булькающий как болото. И как зараза, именно его гогот распространялся в первую очередь.

У него было особое чутьё — где угодно почует кого-то с дефектом человечности.

Цоколь был человек. И стрекоза тоже. Стрекозой прозвали Динару. Замечено, все девочки с именем Динара дорогого стоят.
 
Стрекоза была исключением. Мечтала не понятно о чём. Задумавшись, напирала
своим большим пальцем с отращённым, твёрдым, как ракушка, ногтем на подбородок.

Рисовала всё, что видела. Выращивала кристаллы. Во время школьной перемены,
в разгар свободных десяти минут, пока другие разболтанно болтали, размахивая свисающими с подоконников ногами, она примагничивала к себе взгляды тех, кто хотел выглядеть соответственно своей этикетке.

А где у человека этикетка? Об этом можно судить по его глазам.
И ещё нужно было как-то справиться с доброжелательной улыбкой, и голосом.

— Сюда, балды, смотрите, зелёная стрекоза зависла над роялем!
— Не над роялем, урод, а над средней школой!
— Усреднённой. — Не без удовольствия сказал Герка.

Фамиль, неразлучный со своей компанией, обвёл детские лица пытливым взглядом и нашёл для себя ещё одного неудачника, как находят редкую и ценную монету.

— Миха, ты на скрипке играешь?
— Я нет.
— А он?
— А он играет. И танцует. Танцуешь, Цокаль?
— Матвей Цокаль не танцует. — Заверил Герка.
— Я не понял главного. Цока, ты с нами, или ты с ней? Мы же видим, как она на тебя смотрит. —
Фамиль махнул рукой на Динару.
 
— Что она вам сделала?

— Я тебе по секрету скажу. Её старшая сестра за моего брата вот-вот должна была замуж выйти. А вышла за другого.

— Но не она же.

Фамиль наигранно согласился.

— Я в вашей школе пробуду не больше года. Я из семьи военного. Так что, я с вами на время.

Герка усмехнулся.

— Не надо прятаться за время. Если ты не с нами, то и удача тебе не лошадь, сядешь – не повезёт. 

Фамиль смерил Матвея взглядом.

— А что, говорят, у тебя скрипочка есть? Спрашиваю, потому что не слышал, как она играет.

— Скрипка есть.

— А смычок?

Матвей молчал.

— А для нас лично сыграть сможешь?

— Мы не привередливые. У колодца, на гипсовых ступенях. —
Сказал Герка.

— Если тебе скрипку кто-нибудь разобьёт, не плачь, мы тебе новую скрипочку купим.

— Из картона.

— Из картона ему не нужно. На картон плюнешь, и нету скрипочки. —
Сцеживали они яд один за другим.

— Короче. Не принесёшь завтра скрипку, мы Динару побьём. Да ты не бойся. Мы ей крылышки отрывать будем. Сначала одно крыло, потом второе.
А то она вся такая неземная. Любит тебя. Кто-то же должен её приземлить.

— Ну, вы и… — Матвей не находил слово.
— Мы — ну и. А ты, давай, дуй за скрипочкой. А то, как не родной.
Не всё же грызть гранит науки.

— Джигит сказал. —
Кто-то добавил словечко. Кто-то из их семёрки.

Фамиль приготовился засмеяться. Он ждал, когда лучше это сделать. От ожидания у него сводило скулы.

Матвей возвращался домой, как подхваченный ветром лист.

Ветер дул в спину. Дул, но не ударял. Иногда удар в спину немногим хуже боя лицом к лицу.

Стрекоза была человеком. Матвей тоже. И с чего они взяли, что она его любит?

Одеяло соскальзывало, как вдруг его становилось мало.  Матвея бросало то в жар, то в холод. Ночь в окне не казалась ни ночью, ни осенью.
Словно чёрную кляксу растянули, и натянули на подрамник, наполовину закрытый шторами, оставив эту никому не угодную кляксу долго-долго застывать на ветру. Осень с налётом плесени.

Матвей закрыл глаза.

Брать скрипку или не брать. Завтра они побьют эту девчонку, если он не принесёт скрипку. Или они разобьют его скрипку. Лучше всего будет побить их самому.
Бить горячо, бить ногами, бить головой, как в кино.
Скрипач, который не знает, как его рука может бить.
Он посмотрел на свои тонкие пальцы, способные изгибаться, словно акробаты, и уснул.

— Не ходить в школу. Вот, что делать. — Перевернувшись на другой бок, он не желал замечать новое утро.  — А как же она? — Уныло сказал он себе. Встал, и не позавтракав, поплёлся сначала в ванную, потом в школу.

День, который тянулся вечность, прошёл за пару минут. Оставалась такая малость — встретиться после общей столовки.

Герка затормозил возле сторожа.

— Вы случайно мою золотую цепочку не находили?

Сторож пожал плечами.

— А ты золотую цепочку потерял?

— Нет, но хотел бы её найти.

— Сейчас ты у меня пойдёшь прямиком, и вон отсюда!

— У сторожа сто рож! —
Выпалил Герка, и подзарядившись, выбежал из школы, застёгивая на ходу сапоги. Все уже ждали его на углу школы, за частоколом деревьев.

Матвей объяснял:

— Родители мне скрипку не дали.

По его спине ползли мурашки.


— Я решил, буду сам с вами драться. Или вы одних девчонок бьёте?

— Родителям рассказал, теперь собрался драться. Ты бы ещё аптечку захватил, идиот. — Уставился на него Герка. — Ну, ничего. Скрытность дело наживное.


Миха сощурил глаза.

— Вон она, идёт сюда! —

Не замечая Матвея, словно нет Матвея, закричал Герка.
Матвей попытался схватить его за руку.

Фамиль с Михой потянули Матвея на себя.

Герка одним прыжком вскочил на каменную плиту, основание под колонны.

Он размахивал чужой тетрадкой, с которой Динара не расставалась.


У Матвея не осталось ни единого шанса отнять у него чужую тетрадь.

Герка ткнул в тетрадь пальцем, и словно у него был не язык, а хвост бобра, стал читать:

«Мой милый. Нет сил. Ты бы понял это по моим глазам, если бы только я могла, если бы мне хватило силы посмотреть в твои глаза. — Он сделал страдальческое лицо. — Надежда похожа на цветок чистотел. Вот бы ты услышал, как бьётся моё сердце. Если ты не способен услышать мои шаги, когда я иду по школьному коридору, потом по скверу…».

Фамиль притоптывал и качался от гнусного смеха.
Все одобрительно загалдели.

— Умереть можно, какие мы влюбчивые!
— Жёстко она про стук сердца наплела. Что у неё там, бабушкины часики вживлены вместо сердца?
— Я видел у своего деда, когда он часы разбирал, механизмы разные, набор шестерёнок.
— Да не, у неё там часы с кукушкой!
 — Была бы она симпатичная, а то вся бледно-зелёная. Взгляд стрекозиный.

— Хватит вам. Она всё-таки человек. — Вступился Матвей.

— Жалко её тебе? Девочка она, да, Цока? 
— Какая же она девочка, она у нас друг человека!
— Собака, да? 
— Кошка, идиот!

— Сейчас получите! — Кричал Матвей, с разбега толкая то одного, то другого.

— А ты её поцелуй! Или ты только со скрипочкой своей целоваться можешь?
И тогда посмотрим, что с тобой делать!

Матвей не верил глазам. Девчонка повалилась на бок. Опавший лист прилепился к её щеке, коричневой от земли. От переносицы к подбородку стекала алая струйка крови.
Они били её, с хмурыми взглядами, не сомневаясь в собственных силах. Матвей только отскакивал от них, как шелуха от семечек.

Не зная, что делать, он сел у стены, замызганный грязью, дрожащими руками достал из портфеля скрипку и заиграл. Матвей играл, а они всё равно её били. Может, сыграл фальшивую ноту? Ведь ничего нет хуже, чем «уже не так плохо, но всё равно играл тускловато». Скрипка ходила ходуном, как пьяная.

— Хороша! Не девчонка — песня! Слов нет!


— А она классная, да? Тебя так никто не полюбит.

— А оно мне надо?

Они били её, а смотрели они на него. Матвей знал это.

— Играй-играй, сверчок!

Матвей больше не различал их голосов.

Он играл всеми силами, словно заставлял этим её и своё сердце биться.

Из-за угла показалась директор школы, и со словами «Кто это здесь так красиво играет на скрипке?», набросилась на них как разъярённая львица.

— Кажется, мадам оценила наше искусство. Давай, Герка, скажи ей. Ты же из нас самый добрый. — Нашёптывал Миха, умевший перекричать Дарью Вениаминовну. Суламифь, так они её звали за её неувядающую красоту.

Герка смотрел на испачканную в крови кофточку Суламифь. Его глаза бегали, словно две крысы.

—  Вам кровью оставить автограф? Завистливой поклоннице преклонного возраста? — Сказал Герка, приглушая слова, чтобы Миха его слышал, а Суламифь нет. Он выругался, и припустил за дружками.

Не глядя, Матвей видел, как Дарья Вениаминовна обтирала лицо стрекозы платочками. Красные платочки осыпались вокруг Динары и Суламифь. Матвею казалось, это кленовые листья.

— Нет, вы на него посмотрите! Играет, сволочь!

Матвей видел, что всё закончено, но всё равно продолжал играть.
Он чувствовал, что Земля вращается, будет вращаться, пока он будет играть на скрипке. Будет играть, ведь кто-то его крик услышит, кто-то придёт.
Они бьют, а сердце стрекозы бьётся, им назло.
Матвей видел её волосы. Распушённые, слипшиеся от крови. Они были светлые. Похожие на приглушённый свет осени, и всё равно это был солнечный свет. Светлее его не было на свете ничего.