Диалог с классиком

Слушай.
Если этот свет выдирают из лёгких,
как шахтёры — породу,
с мясом и гарью,
если он застревает в гортани
осколком стекла,
и его не выкашлять, не выблевать,
если им захлёбываются в подворотнях,
как ливнем, что тарабанит по карнизу,
попадая за шиворот,
и никуда от него не деться —
значит,
это кому-то да нужно.
Значит, кто-то не может смотреть
в ослепшее небо,
где ни одного живого зрачка,
и мечется,
и, надрываясь в духоте вагонов,
в давке спин,
нашаривает этот пульс,
боится, что опоздал,
прижимается губами к холодному поручню,
просит не бога —
просит саму темноту
сжалиться,
дать хоть одну пробоину,
хоть один глоток света,
чтобы не разорвало грудную клетку
изнутри, навсегда.

А после
садится на корточки,
спокойный наружно,
гладит бетонную стену,
как живое,
и говорит кому-то, кого нет:
«Ведь теперь тебе ничего?
Не страшно?
Ты видишь швы,
которыми мы сшиваем
расползающийся воздух?»

Слушай.
Если мы до сих пор
выжигаем на внутренней стороне век
это «нужно»,
если мы кормим мёртвые кирпичи
своей сукровицей,
чтобы они не рассыпались в пыль,
значит —
это и есть та единственная работа,
которой мы живы.
Значит, необходимо,
чтобы каждую непроглядную полночь
кто-то,
с зашитым ртом,
вставал во весь рост
и мычал этот свет
в никуда.


05.06.26