Дневник 206 Пушкинское

Статьи об архитектуре – моя ахиллесова пята. Вот у Лотмана чуть не заснул на нескольких страничках его статьи «Дворянское жилище и его окружение в городе и поместье». «Одна лестница вела в бельэтаж, где располагались основные комнаты: передняя, зала, гостиная, из которых, как правило, шли двери в спальню и кабинет». Что-то невероятно сонное для меня в этом…
  В своё время я добросовестно мечтал исправиться в небрежении архитектуры, брал альбомы о Соловках, Каргополе, Кижах, Малых Корелах, Московском Кремле и так далее… Мне даже пришлось несколько лет вести «Мировую культуру» в школе, в старших классах. Но и там, когда дело заходило о готике, контрафорсах, нишах, анфиладах, галереях, картушах, я нервничал и скучал откровенно.
  Мне нисколько, к примеру, не хочется видеть пирамиды Египта и прочие чудеса строительства. Тоже заскучаю.
  Одновременно меня может поразить какая-нибудь кустодиевская совершенно улочка в провинциальном городке Котельничи, старые, вызывающие почтение и одновременно жалость пряничные домики Самары, сбитый малыш храм на улочках Переславля-Залесского, уютные уголочки древней Тотьмы… В Питере, скажем, меня больше обаяет какая-нибудь завитушка на оградке парка, нежели Казанский собор. Меня могут очаровать дома пинежской Кижмы.
  А лучшие Храм для меня – это моя Вель, Елюга, леса и поля.
  Термины, связанные с архитектурой, моментально гаснут во мне и никак не поддаются запоминанию, за редким исключением.
  Мне нравятся вещи не монументальные, те, что не давят человека. Поэтому церковь Покрова на Нерли – это моё, а все эти хеопсы – нет.
  Кстати, что-то подобное я испытываю в музеях, стоя перед монументальными картинами. А какой-нибудь пейзажик в две ладошки Поленова затянет как в омут.
  А вот со статьёй «День светского человека. Развлечения» я снова ожил.
***
  Что касается друзей Пушкина... перечитываю страницы совсем незнакомые.
Вот Николай Степанович Алексеев. Он стал опекуном Пушкина, когда тот находился в Кишиневе, ввёл его в круг лучших людей Кишинёва, в обычаи и традиции народа.
Он был из тех людей, при которых Пушкин видится нам "без всяких примесей, с чарующей лаской слова и обращения, с неудержимой весёлостию, с честным и добродушным оттенком в каждой мысли" (П. Анненков)
  Кроме того, Алексеев оставил нам, потомкам, Пушкинскому дому целый архив документов, связанных с именем поэта. Он стал поверенным поэтических и историко-литературных замыслов Пушкина в кишинёвский период. Да и не только, поскольку их переписка и дружба продолжалась почти до гибели поэта.
  Н.С. Алексеев - участник Бородинского сражения, зарубежного похода русской армии и взятии Парижа.
  "В 1827 году Николай Степанович мечтал о том, чтобы когда-нибудь сказали: "Пушкин был приятелем Алексеева, который, не равняясь с ним в славе, превосходил всех чувствами привязанности к нему". Он был достаточно прозорлив, и мечта его сбылась.
  Пушкин оставил нам два посвящения Н. Алексееву 1821 года. Остались и их письма друг другу...

***
Признаться, не все работы Ю. Лотмана мне по зубам. Я, к примеру, завяз, в своё время в его "Структуре художественного текста", "Семиотике кино"... Но комментарии к "Онегину" доступны мне, а "Очерки дворянского быта онегинской поры" лаконичны, ясны, необыкновенно познавательны. И сегодня-завтра я их дочитаю.
Многое в записях для меня актуально, невольно переносится на любимое, читаемое. Так статья о прототипах романа "Евгений Онегин" укрепляет меня во мнении, что мы излишне привязываем стихотворения о любви Н. Рубцова к конкретным датам, местам, конкретным девушкам, именам... Лотман называет такой подход "плоско-биографическим". Он пишет о нём: "...неквалифицированное, но весьма устойчивое представление, питающее мещанский интерес к деталям биографии и заставляющее видеть в творчестве лишь цепь не лишённых пикантности интимных подробностей..."
Излишне навязчивое привязывание отличного стихотворения к биографии, к частностям обедняет его, сужает, что ли, радиус его воздействия. "Прощальная песня" Рубцова - потрясающее по силе воздействия. Его естественный путь эволюции в читательском сознании - преодоление только "интимных подробностей", голого факта.
Вряд ли и самому поэту понравились бы наши неустанные поиски "актуального", "животрепещущего", "смакующего".
***
  В томах "Друзья Пушкина" познакомился поближе с Александрой Россет (Смирновой"). Женщина, которой посвящали стихи Пушкин, Жуковский, Лермонтов, Вяземский и другие поэты.
  Пушкин как-то посоветовал ей вести записки, дневник. Она последовала совету:

   "Раз я созналась, что мало читаю. Он мне говорит: "Послушайте, скажу и я вам по секрету, что я читать терпеть не могу, много не читал, о чём говорю. Чужой ум меня стесняет. Я такого мнения, что на свете дураков нет. У всякого есть ум, мне не скучно ни с кем, начиная с будочника и до царя".

  "Когда сердце бьётся от радости, то, по словам Пушкина, оно:
То так,
То пятак,
То денежка!

  Этими словами он хотел выразить биение и тревогу сердца".

  "Ни Жуковский, ни князь Вяземский спорить с ним не могли - бывало, забьёт их совершенно. Вяземскому, которому очень не хотелось, чтоб Пушкин был его умнее, надуется и уж молчит, а Жуковский смеётся: "Ты, брат Пушкин, чёрт тебя знает, какой ты - ведь вот и чувствую, что вздор говоришь, а переспорить тебя не умею, так ты нас обоих в дураки и записываешь".

  А поэму "Эда" Е. Баратынского я вчера прочитал и согласился с Пушкиным. Принял его восхищение.

***
Второй день Пушкинской недели начался с прогулки на Вель и повторения 8 главы "Евгения Онегина".
   А вот крайне нужная мне выдержка из письма Пушкина Вяземскому. Я бы её сейчас адресовал одному из моих знакомых близ Тотьмы, который неблагосклонно отзывался о Рубцове: пил, мол, в Николе, ничего не делал...
  "Мы знаем Байрона довольно. Видели его на троне славы, видели в мучениях великой души, видели в гробе посреди воскресающей Греции. (...) Толпа жадно читает исповеди, записки, потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врёте, подлецы: он и мал и мерзок - не так, как вы - иначе!"
  А вот отрывок из письма М.А. Волковой к её подруге В.И. Ланской от 27 ноября 1812 года. Он как будто обращён своим гневом нашей "элите", всякой звезданутой пошлости: "...я не могу удержать своего негодования касательно спектаклей и лиц, их посещающих. Что же такое Петербург? Русский ли это город, или иноземный? Как это понимать, ежели вы русские? Как можете вы посещать театр, когда Россия в трауре, горе, развалинах и находилась на шаг от гибели? И на кого смотрите вы? На французов, из которых каждый радуется нашим несчастьям?!"
  Каковы дворяночки, а?
  Мне трудно перечитывать письма скопом, в собраниях сочинений, но в контексте эпохи Пушкинской, в связи с его друзьями они читаются легко, запоминаются, отвечают на многие вопросы, удивляют, озадачивают, восхищают...
  Так происходило и вчера, когда к ночи я читал о друге Пушкина поэте Е. Баратынском.
  "...Что за прелесть эта Эда! Оригинальности рассказа наши критики не поймут. Но какое разнообразие! Гусар, Эда и сам поэт, всякий говорит по-своему. А описания лифляндской природы! а утро после первой ночи! а сцена с отцом! - чудо!"
Пушкин - А. Дельвигу, 20 февраля 1826 года.
  Ну как после такой оценки не прочитать Баратынского и его Эду!
  Учу "Из Пиндемонти" и "Отцы пустынники и жёны непорочны"