Остров по фильму Павла Лунгина

В тумане северном стонал, скрипел причал,
Где ветер воет зверем в ледяных ночах.
Жил человек при храме — и Бога всё искал,
С молитвой на потресканных устах.

Монах с мирского Анатолий…
Не святой с иконы —
А грешник, что до крови каялся внутри.
Таскал он уголь сутками до боли,
Ночами плакал так, что замирали псы.

Не смог забыть он выстрел в шкипера,
От страха молодого сердца на войне…
И грех, как ржавый гвоздь, вцепился виновато,
Царапал медленно его в душевной глубине.

Он жил не в келье — в чёрной кочегарке,
Спал на угле, весь в копоти, в золе.
Мог настоятелю сказать колючей правдой жарко,
С рассветом кукарекал на пожарной каланче.

Казался он смешным, юродивым безумцем,
Кто ж знал, что знаками беду он предвещал.
Братия ворчала: «Бесноватый, Бога ради…»
А он лишь громко усмехался и молчал.

А люди шли к нему
С бедой и чёрной болью,
И он, согнувшись, словно старый крест,
Чужие души грел своей любовью,
Хотя свою спасти никак не смел.

Жила в его глазах — искрилась святость,
И мудрый свет намоленных речей.
Но тихо по задворкам кралась старость,
К объятьям Бога готовя, не считая дней.

И вот однажды к тихой той обители,
На якорь катер адмиральский встал.
Монах узнал в том адмирале шкипера,
И ангел изнутри спасибо прокричал.

А позже в душной, чёрной кочегарке,
Он прошептал: «Я в друга выстрелил тогда…»
Тихон узнал его, сказав; «Жив тот человек. Не бойся.
И знаю точно… он давно простил тебя.»

Остров молчал.
Шумели волны тихо.
На гроб ложился снег, прощаясь у дверей.
На небеса забрал Бог прощённую, измученную душу.
Под колокольный звон обветренных церквей.