боевой товарищ

ты не прячешься, нет. ты стоишь, разрядив магазин.
он глядит на тебя, и укор этот - жёстче свинца:
ты - герой? посмотри: ты в грязи, ты похож на один
из бесчисленных, стёртых снарядами серых листов.

ты берёшь высоту, ты прицельно и чётко стреляешь,
ты умеешь держать этот ад на изломе штыка.
но скажи: почему всё, к чему ты теперь прирастаешь -
это запах озона и стали, где нет молока?

я умел удивляться полёту шальной вороны,
я умел различать в канонаде живой соловья.
а теперь этот мир для тебя - лишь стальные патроны
и чужая, чужая, чужая, чужая земля.

мы умели бежать босиком через поле пшеницы,
не боясь, что под нами - осколки и ржавая жесть.
а теперь ты ползешь. ты ходячий обломок десятой роты.
ты живешь неся за собой только подлую месть.

ты расщелкал весь мир на секторы, доты, фугасы,
на прицельную сетку, на «лево» и «право» на «круг».
ты - механик войны. ты забыл, что когда-то был слабым,
что учился дышать не по уставу, а просто - на юг.

и в конечном итоге ты растратил свой пыл на броню.
я - твой яростный свет. твоя совесть в грязи.
я кричу тебе в самое ухо, сквозь гул:
«посмотри на меня!»

я смотрю.

на тебя - сквозь зазубрины каски, сквозь дым,
сквозь остывшую сталь этих выжженных, мёртвых полей.
на утраченный ужас, что стал нам привычным и злым,
и на то, что мы стали как вечный, холодный апрель.

я хотел бы излить тебе всё: эту горечь, и пот,
и молитвы, что гнили в карманах гимнастерки моей.
все хотел тебе крикнуть, что я - это ты, что я - тот,
кто не сдал тебя дронам и бомбам и пулям целей.

но нет больше сил. только шум и пустая воронка.
тот предел, за которым - ни боли, ни правды, ни лжи.

я своими руками
вогнал себе
пулю
в висок,

чтоб не слышать: «держись».

«я спасал тебя, мальчик. я жив».

- ты построил свой мир по квадратам, по сетке прицела.
ты расщелкал рассвет на «огонь» и на «отбой».
где та радость, что в детстве безудержно пела?
где тот трепет, что был за броней, за спиной?

ты - седой автоматчик. ты - выучка, сталь и нагар.
ты - холодный расчёт, что не знает ни «жаль», ни «обратно».
а я помню, как пахнет земля после гроз, как пожар
заслоняли ладонью... теперь же - все гладко, все складно.

- я тебя защищал. я вгонял твою нежность в бетон,
чтоб мир, не сожрал её, мальчик, до крошки.
я - твой щит. я - твой выстрел. я - твой похоронный закон.
я - твой вечный, колючий, непеременный осколок в ладошке.

это я. только тот, что остался в промерзшем блиндаже,
где мы прятали страх под цинком пустых патронов.
я теперь командир, я расчетлив, жесток и даже
слишком трезв для того, кто когда-то искал горизонты.

ты построил весь мир по уставу, по сетке прицела,
разложил по квадратам: «свой - чужой», «дым - огонь».
где та искренность, что до войны в тебе пела?
где тот мальчик, что знал, что нельзя поделить жизнь на ноль?

ты умел удивляться. ты в лужах искал небо.
ты вдыхал этот мир, как пропитанный йодом туман.
а теперь ты глядишь, как ползет по карте запретов
твой безжалостный, выверенный стальной талисман.

ты молчишь. только ветер гуляет в пробитой каске.
только стылая дробь. мы у линии вечной черты.
все, что было - сгорело. остались лишь цифры да краски
на карте, где нет ни «любви», ни «весны», ни «мечты».

только здесь, в тишине, где не слышно чужих приказов,
где закончились войны, но начался этот суд,
я вонзаю в себя твои ребра - как заразу,
чтобы ты, наконец, вспомнил, как мы жили когда-то тут.