Доминиум. Глава VIII

VIII

Вот день, когда Мэт сделал Мелинде предложение. Исторический центр скандинавского города. Накрапывает дождь, но праздник в самом разгаре. Перед королевским дворцом вдоль красивейшей набережной проходит процессия – пышная и длинная, возглавляемая бравыми конниками в золотых шлемах. Мэт протискивается в толпе, растянувшейся на пару миль. В кармане он сжимает бархатную коробочку. Кому-то наступает на ногу, кого-то толкает, но ему нет дела до того, что подумают другие. Он должен быть в первых рядах зрителей. Сегодня Мелинда танцует!

Приглашение участвовать в празднике оказалось неожиданным, но важным для нее. Она без раздумий согласилась лететь в славный город, по ее просьбе Мэт отправился с ней. Он так и не понял, что за праздник и кто его организует. Его мысли занимало лишь одно обстоятельство: впервые за несколько лет Мелинда собралась танцевать для широкой публики. Лин будет во всей красе, погруженная в любимое искусство, на подъеме чувств. Разве может выдаться лучший момент для предложения? Мэт много помогал ей в подготовке, но Мелинда о его плане не догадывалась.

Дождь усиливается, приходится отмахиваться от зонтов. Великолепный оркестр, размещенный на возвышении перед дворцом, меняет торжественную игру на более ритмичную. За всадниками в окружении полицейского кортежа следует группа каких-то известных личностей, которым в толпе аплодируют. За ними мучительно долго тянутся люди с флагами, транспарантами. И наконец наступает очередь творческих коллективов. Мэт совершенно не разбирается в танцах, поэтому просто следит, как десятки танцующих пар сменяются такими же, но в других костюмах. И вот Мелинда с партнером. На ней изумительное воздушное черное платье, дождь будто и не трогает его. Движения ее затмевают всю суету вокруг. Они – это дыхание Луны, шепот моря, послание самих звезд, что обрели искреннюю грациозность в ее безупречном теле.

Промокающий и счастливый Мэт улыбается. Хотел бы он быть на месте партнера, этого довольно-таки душевного малого, к которому Мэт даже ревновал Мелинду, пока не узнал его ближе – как честного человека и примерного семьянина. Все взгляды прикованы к наикрасивейшей, невероятно талантливой девушке. Смотря на ее удаление, Мэт снова пробивается через толпу, чтобы жадно ловить глазами всю Любовь, которая читается в ее космическом танце. Любовь к их дням и ночам, их музыке, их единству, о котором Мелинда так много говорит, лежа в объятиях Мэта. В эти бесценные минуты под дождем, забыв обо всех людях на Земле кроме нее, о заботах, а главное – о грузе прошлого, он понимает, насколько сильно любит. Понимает, что все имело смысл, все было не напрасно и главная задумка чьего-то хитрого провидения – это захватывающий дух самый родной танец.

Когда оркестр провожает последних шествующих, дождь с новой силой заявляет о себе, а толпа редеет, Мэт отыскивает Мелинду. Ее, теперь вымокшую до нитки, переполняют эмоции – только через долгий поцелуй она может о них сказать. Мэт берет Лин за руку, и они убегают к причалу. По-прежнему не произнесено ни слова. На фоне чистейшей воды Мэт целует любимую. Потом, достав кольцо, он становится на колени. Мелинда сразу опускается на свои. Безумный дождь колотит по ним, но они видят слезы друг друга. Одно доверяющее лицо напротив другого такого же – вот что важно. Стихия это понимает и ограждает их от остального мира; Адад, Мардук дождя, благословляет самых счастливых на Земле. Свое согласие Мелинда дает новым поцелуем...   

– Нам пора.
– Я не пойду, – выдавил Мэт, открыв глаза.
– Вы должны идти, – резко ответил Кловис.
– Я занят.

Некоторое время Кловис молчал, а Мэт не хотел оборачиваться.

– У Дако много дел, как и у нас. Никто не будет ждать, пока вы натешитесь, ковыряясь в своей памяти.
– Вы не знаете, о чем говорите!

Мэт зажмурился, чтобы продолжить, но рука Кловиса вцепилась в его плечо: по принуждению – тяжело и с болью – веки поднялись. Ненавидимые горы уже сменились дотошным туманом, ползущим по скалам, а Кловис по привычке бежал впереди. Медленно переставляя ноги, морально разбитый, Мэт пошел за ним. Образ вымокшей Мелинды еще оставался в его сознании; милое лицо съедали набирающие новую силу размышления, которые совсем истощили Мэта до погружения в самое светлое воспоминание. Они касались слов Ахатеса. Не было счета вопросам в разрывающейся голове Мэта... Что значит «эссенция уникальна»? От кого Дако получил сведения о его появлении в Доминиуме? Почему он лучший из землян? Он, не прочитавший ни одной молитвы, никогда не бывший в церкви, не говоря уже об остальном. Неужели эссенции праведников, альтруистов, благодетелей и просто совестливых людей не уникальны? Почему они все кричат, а он – не кричал? Как он сможет мириться с этим ужасом, заняв место Дако?

– Мне нужно принять седальгетик!

Мэт, найдя последние силы, догнал Кловиса. 
 
– Нет. Дако постановили не давать.
– Мне плохо. Если я сойду с ума, кто станет преемником Дако? Наверное, вы?

Не обращая внимания, Кловис продолжал бежать. Скоро из тумана вырос Маяк.

– Мои поздравления, Мэт, – первым делом сказал Дако. – Ты сам догадался: в тебе есть нечто особенное, чего нет в других людях. Испытание пройдено.

Теперь глаза хозяина Маяка были волчьими – рыскающими, таящими то, что невозможно описать словами. Мэт не хотел говорить ему о своем состоянии, но Дако знал. Он всегда все знает.

– В этот раз я расскажу о тех, на ком держится Доминиум и кто будет тебе помогать. Отис, Ахатес, Кловис и остальные – ты давно хотел узнать правду о них. Но начну издалека.

На его губах взыграла тень ненормальной улыбки.

– Мой путь полон тьмы и одиночества. Такова моя Экзистенция. Тысячи лет я, кочевник, созерцал Великие Чертоги, скитаясь по галактикам, пока не обнаружил Мир Трех Планет в его постыдном состоянии. Началась история Доминиума. Я установил правила, создал сложнейшие технологии, стал обращать перерожденных в сервилидов. С тех пор каждое мгновение я наблюдаю за их трудом. Как же приятно видеть безропотных идеальных работников, занятых постоянно! И еще приятнее осознавать, что они продукт моего творчества. Когда-то я подолгу смотрел, как сервилиды работают в небе, в скалах, под водой, на раскаленных потоках, на заледенелых вершинах. Просто смотрел и получал от этого несказанное удовольствие. Проходили земные декады, столетия, мои работники продолжали трудиться, а я... Я начинал чувствовать скуку. Самую настоящую. Почему? Стабильность – залог процветания. В технологическом плане Доминиум становился лучше и лучше. Но мне хотелось чего-то большего. Когда моя ярость обрушилась на тех, кого я увидел на Аине, Гамле и Сине, как только появился в Мире Трех Планет, я ведь даже не успел и словом обмолвиться с перерожденными. Что они сказали бы мне? Или с криками вскинули бы руки, в экстазе приветствуя божество? Это неважно. Факт в том, что однажды – по прошествии долгого времени – я понял, что очень давно ни с кем не говорил. Я ощутил потребность в помощнике, который стал бы моим собеседником, но не был бы сервилидом. Лицезря перерождения, я часто подумывал вытащить какого-нибудь человека из-под иглы и сделать его таковым, но тут же вспоминал: мозг – уязвимый объект в Доминиуме. Даже у меня ушла бы целая эпоха на то, чтобы приспособить сознание взрослого землянина к реалиям Доминиума, и после этого я не был бы абсолютно уверен, что он не сойдет с ума. Но выход нашелся. Как-то раз я увидел перерождение младенца и подумал: его эссенция – чистый лист, у этого существа нет вымахнувших под влиянием социума сорняков сознания, поганое общество Земли не успело отравить его мозг социальными нормами-рамками, лжеидеалами и прочей дурью, так почему бы мне самому не вырастить его, не воспитать себе помощника... Я приказал остановить иглу и взял младенца на руки. После своего крика он вскоре продолжил вопить, как подбитая животина, но духовно был чист. Мне предстояло взрастить цветущие сады его разума, но не внедрением программы в клетки мозга, а так, как это позже делали в Древней Греции Сократ, Платон и Аристотель, – истинной педагогикой. Впервые я разрешил человеку по-настоящему жить после смерти, чему сам поразился, но мне было интересно, что получится. В конце концов, я всегда мог обратить воспитанника в сервилида. Ребенок развивался и постепенно узнавал все о Доминиуме, о правилах. Он выучил несколько земных языков, и на них мы стали беседовать. Рассуждали о человечестве, его пороках; мой воспитанник был счастлив тому, что не влачит смертную жизнь на дикой Земле, а живет вечно в мире, где люди обузданы, приструнены мои гением. Спустя столетие-другое я уже был в нем уверен, тогда он взял на себя часть моих забот. Потом я подготовил второго. Потом третьего. Моя скука прошла – все благодаря процессу обучения детей. Сейчас их двадцать семь. По девять на Аине, Гамле и Сине. Каждый выбрал свой цвет, свою внешность, локацию, сферу деятельности; каждый, проявляя инициативу, исполняет мои поручения – от испытания технических новинок до установления контактов с другими мирами. Выращенные Младенцы – так я называю своих учеников. Когда ты займешь мое место, они помогут тебе и подготовят твое сознание к восприятию Доминиума таким, каков он есть. А теперь вопрос.

Довольно долго Мэт думал, смотря прямо в волчьи глаза Дако. Поняв, о чем хочет спросить, он попытался сформулировать как можно точнее:

– Почему, когда я погружаюсь в воспоминания о жизни, находясь там, на горе, я повторно, очень реалистично проживаю моменты прошлого, как будто снова возвращаюсь в минувшие дни, с теми же эмоциями, какие были тогда? 

Дако рассмеялся. Это был тот желчный, дьявольский хохот, которым гремела серость над горами.

– Мэт Фостер, ты мог спросить о чем угодно! О моих воспитанниках, о своей эссенции, о том, почему не кричал, о своем будущем в Доминиуме. Но вместо действительно важных вопросов ты задал этот. Что ж, вот тебе ответ, и он причинит боль.

Последнее слово велело Мэту по-настоящему испугаться; злобный триумф Дако быстро рос с его нечеловечьей улыбкой – это ощущалось в тяжелом воздухе, в каждом черном узоре на стенах и под потолком.

– Проживая свои воспоминания, ты уничтожал их! Не без моей помощи, но сам того не зная. Посмотри-ка в глубины памяти: там зияют дыры!

Ошеломленный Мэт пятился назад. Не в силах оторвать взгляд от самодовольного лица и победоносной улыбки, он не хотел верить. Но процесс нельзя было остановить – его сознание уже проверяло.

Да, Мэт помнил, как выглядит его жена, знал ее имя и еще массу всего связанного с ней, но полностью забыл, как они познакомились. Паника заставляла рассуждать, что был день их знакомства и этот день – важный каждой своей мелочью, но его будто вырезали из памяти, и Мэт это чувствовал... А где признание в Любви? Он же должен был впервые признаться Мелинде! Почему он ничего не помнит? А предложение? Ведь они поженились, значит, Мэт сделал Мелинде предложение, и такое не забывается! Когда и где это было? Действительно, дыры вместо воспоминаний. Как их много. Через детство к зрелости – и без привязки к конкретному месту во времени – сплошные дыры!

– Почему? – у Мэта перехватило дыхание.
– Все очевидно, – ответил Дако, с интересом наблюдая за собеседником. – Тебе уже говорили, чтобы занять мое место, ты должен победить чувства. Сохранить свою индивидуальность, но порвать с прошлым, которое отягощает. Только так сможешь быть сильным и достойным великой миссии. Твоя жена похоронила тебя, она осталась в том мире. Никогда ты не окажешься рядом с ней, поэтому глупо растрачивать силы на уныние. Но мне проще постепенно убивать ее образ в твоей голове, чем объяснять тебе очевидное. 
– Ненавижу... Ненавижу!
– Позволь спросить: что именно?
– Вас ненавижу! – закричал, дрожа, Мэт. – Да какое право вы имеете вторгаться в самое главное, что есть в моей жизни?! На каком основании решаете, как лучше?! Я не позволю! Нет!

На его языке рождалось много гневных слов, но Мэт, схватившись за голову, предпочел развернуться и побежать к входу-отверстию. Однако хозяин Маяка окончательно – в порядке особого исключения – отступил от своих правил: его воля парализовала бегущего и притянула недвижимого на прежнее место. Обмерший Мэт с выражением страшной злобы и застывшей слезой на лице был вынужден смотреть в звериные глаза. Дако хотел говорить.

– Вы, люди, как крысы в стенах: все мечетесь от одной крайности до другой, ведомые сиюминутными эмоциями, и разбрасываетесь ядовитыми глаголами. Что вам стоит прежде подумать, приостановиться и, как говорят у вас, пораскинуть мозгами, а уж потом произносить филиппики? Ты ненавидишь меня – так ты сказал. И, конечно, обиженный Мэт Фостер даже не задумался над тем, что он не имеет ни малейшего представления о том, кто я. Ну, ответь себе. Кто же я такой? Что тебе известно обо мне? Я создал Доминиум, я – Дако. Эти сведения правдивы – а может, и нет? А что если они лишь маленькая песчинка в сравнении с бескрайними дюнами моей сущности, о которой ты ничего не знаешь? Поэтому, говоря «вас», ты подчеркивал не свою ненависть, а свою ограниченность, Мэт Фостер. 

Дако шагнул вперед и развел руки.

– Дай угадаю, ты подумывал покрыть отборной руганью Доминиум вообще? Прекрасно. Но у меня очередной вопрос: что такое Доминиум? Сидя на горе, ты много думал, но никогда не спрашивал себя о том, верны ли мои слова о Мире Трех Планет. Ты не сомневался в правдивости услышанной информации, хотя у тебя не было ее альтернативных источников кроме Отиса и Ахатеса, моих же учеников. Место, где люди перерождаются и становятся сервилидами, – что за бред?! Какой-то психоделический абсурд. А ну как на самом деле нет Мира Трех Планет, нет Доминиума в том виде, что был тебе описан?! Вдруг ты просто впал в кому; и все, что ты видишь, включая меня, – это порождения умирающего мозга? Или же ты в Аду, а я как его циничный владыка глумлюсь над твоим доверием? А на самом-то деле, возможно, все слишком прозаично: у Мэта Фостера обострилось старое психическое расстройство, вот он и бредит оживающими мертвецами. В конце концов, лучший из землян, кого из нас двоих родители водили к психотерапевту? С такой же вероятностью ты можешь быть под действием психотронного оружия, порождающего галлюцинации и ложные ощущения, либо в состоянии наркотического опьянения. У тебя нет ни доказательств, ни опровержений! И мой самый любимый вариант – виртуальная реальность, помещение в игру-симуляцию против воли или обманом. Вот тебе новые вопросы. Мучай себя ими, страдай от бессилия. И не смей говорить, что ненавидишь меня. Хочешь ты или нет, но не воспоминания, а я – вот то единственное и важное, что есть у тебя в этом мире.

ПРОДОЛЖЕНИЕ: http://stihi.ru/2026/07/05/270