Золотые пальцы Антропеи

Птолемей Мефистокл,оранжевая бездна нила
Морей серые волны бушуют как стены
на стене на картине Пластиковые желтые фрукты
Красные фрукты,сладкие буквы
патока патокой веет от букв,плавленный сахар текст
течет текс,бушуют волны греческих кораблей
поббортам,среди кораблей стоит философ Эгиох
он не хочет сказать ни слова и не может потому что пьян
но если б мог он бы сказал
ОЗАРЯЕТ ВЕЛИКИЙ ПОХОД ТВЕРДАЯ ЯСНОСТЬ
Я ТАК ПЬЯН НО ЗА НЕЕ Я ВЫПЬЮ ЕЩЕ ВИНА
Шумно в, точно серые каменные стены,
сердце негодующе билось о твёрдые ребра искусно
Сбитых судов, что неслись по причинам.
Небо одел Эгиох в покрывало свинцовое туч,
И не сияло, лишь угрюмые ветры свистели,
Пену седую срывая с вершин неохотно копашащих.
сейчас мы им объясним,

Тяжкие весла вонзая в холодные влажные недра
Грозно в морском пламени крутые шеломы:
Блеском неярким, в белом молоке облаков дымки на кораблях горели меди,
сверкали под сумрачным небом,
И колыхались гребни,
Боги из дыма над бездной кипящего моря.

К городу путь их лежал, что устал удалённо от брега,
Скрытый холмами от взоров, вдали от солнечной пучины.
Медленно двигался флот, побеждая упорные волны.
Прямо на носу флагмана, бурей обвеянном,как наконечник стрелы устремленной в верх молча
Греческий созерцал Эгиох, умудрённый вином философ.звезды с обратной стороны своих глаза,это слезы.молвил он.
Разум его был туманен от чистого сока,
Что в амфорах привезли из долин его, где лозы цветут.
Текст бытия, как плавленный сахар,
Патокой веяло слово, и буквы теряли смыслы,
но обретали большее.
Словно на картине — плоды из  воска,
Красные, жёлтые гроздья, лишенные жизни но не сока
упокоены на них руки.

Посмотрев взгялд к небесам потемневшим,
Где за завесо1 туч укрывлось великое Солнце,
Он обратился к себе, и к царю океана — владыке Посейдону.

Даруй Золотые пальцы Антропеи


Вновь замолчал
Шлемы гоплитов зажигались таинственным светом тусколого серебра,
Гребни на них сбивались от влажного, встречного ветра,
И уносились суда все вперёд, сквозь прибоя.
Если бы мог он связать свои мысли, застывшие в сердце громко,
бы он закричал,перекричав ревущие волны:Воли восторг!

Песнь о заснеженном лабиринте и древе Орфея
Но лишь умолкло безумное слово, к нему подошел
Вождь корабля, чье лицо потемнело от брызг и пасмурных туч,
И вопросил, к плечу прикоснувшись:
«Что ты пророчишь, мудрец? Куда направляешь наш разум?»
Медленно поднял философ свой взор, озарённый свободой,


Вместо пучины предстали пред ними тусклые улицы города,косточки
от фруктов.
Падал там снег, реальный непередаваемо,словно прозрачный свежий воздух высек и очертил.В светло сером свете неба начала зимы,под только выпавшем  слегка прикрывающим асфальт снегом более густая серость асфальта,но снег белый на контрасте с ним.
В сумраке искры снежок кружился, как трезвые души.
Сам Орфей, чьё поэтическое имя бессмертно

Плыл по асфальту, держа звенящую банку
энергетика, что пьют смертные.
Пар из уст его шёл, улетая в в холодную сторону энергетика,
самурайская катана меч за спиной почивал неподвижно.
Возле него возвышалось кирпичное, старое здание,
Теплым среди начинавшегося вечера светом залитое, полное загадок и мистики мрачной.
Всё оно было — ода мечте о корнях мирозданья.

Там, за порогом, таился лабиринт, как в историях о Сайлент Хилле,
Где собирают ключи, отворяя безмолвные двери.
Ты бросил тень.
Дерево стен , согретое теплым, тусклым
Светом излучало покой и провал в себя
Словно заснувшее древо в стенах тихих коридоров Сплеттерхауса,
Дерева,что посадил сам Орфей — дерева вечного, тайного мира,
Проросшего сквозь этажи, как сюжет.

Комнаты бывало становились длинными, преображены в тесные коридоры,
Словно ксеноморфы свили там свои колыбели.
Ветер,встречный,трепал тёмный плащ у поэта,
Дуя в лицо, прозрачной и чистой правдой.
Было то чувство реальности — твёрдым, и трезвым как чистый кристалл.