***

Вот теперь я знаю, как проживет Мальчик свои следующие двадцать лет. Совсем неплохо, можно даже сказать – хорошо проживет, и пресловутая неудовлетворенность будет сидеть в нем не потому, что жизнь складывается не так, как мечталось. Нет, гораздо проще: жизнь складывается, вот и все. Складывается, каменеет, застывает... В каждом человеке, и в Мальчике тоже, всегда живет надежда на будущее, а будущего все меньше, и места, куда надежду можно пристроить, тоже все меньше: жизнь складывается... Эх, Мальчик, Мальчик... И станут говорить... Неважно, главное – сам себе ты будешь признаваться в том, что и злее ты, чем хотелось бы и чем надо, и равнодушней, и покладистей. А иногда, в плохие минуты, тебе будет вдруг казаться, что ты простенькая счетная машинка на два-три действия. Это обидно, очень обидно.
А самое обидное, быть может, что вот теперь-то я знаю, как проживет Мальчик, знаю даже, как избавить его от самоедства и рефлексии, столь модной сейчас, но я опоздал, потому что никому еще не удавалось прожить кусок жизни начерно, а потом вернуться и аккуратно, умным почерком выправить все ошибки.
И все же есть средство для исцеления. Помнить. Хотя бы немногое. Хотя бы один из тех дней, отпущенный тебе в самом начале, чтобы спасти от плохих минут...
- Соня, смотри, смотри – рыбка!
Мальчик присел на корточки и с восторгом посмотрел в ведерко с водой, в котором плавала небольшая рыбка, лениво шевеля жабрами.
- У нее плавники красные и хвост красный, а рот большущий. А бока в полоску. Кто это, а?
Рыбак, хозяин ведерка, посмотрел на поплавок, затем на ведерко и задумчиво улыбнулся.
- Это окунь, Вовка. Не мешай дяде, пойдем.
Дорожка разделилась надвое – одна вправо, другая влево. Левая скрывалась между соснами, а правая выходила на пляж.
- Ну, а теперь -  купаться!
- Ура, купаться! Ирка, пошли купаться!
... Только закрой глаза, Мальчик. Закрой глаза, и ты снова увидишь речку и березу на берегу, под которой устроили вы свою стоянку в то воскресное летнее утро. Ты снова увидишь шиповниковые заросли, вокруг чьих больших разлапистых цветов с гулом кружились пчелы. А в омутке, внизу, шевелились тяжелые хвосты водорослей, а над водой немо звенели стрекозы – бестелесные голубые, чеканные медные и еще какие-то, с темно-синими мягкими крыльями – эти летали парой и ловчились сесть на корягу, торчащую из воды...
- Пора домой, дети, – сказала Соня. – Время обедать, бабушка суп куриный сготовила. Да и, дождь, кажется, собирается.
А он уже шел, этот дождь: большие спелые капли ударяли в плечо, в кучку золы, и вот ливень уже царствовал по всему берегу, вдрызг расшибаясь о деревья и травы. Спотыкаясь и хохоча, ты тянул Ирку к ближайшему тополю, Соня бежала вслед за вами, и, прижавшись к стволу, ты смотрел, как идет дождь, а по лицу скатывались теплые сладковатые капли и, обрываясь с подбородка, стекали по груди.
- Мама, так мы совсем промокнем, - сказала Ирка и сложила ладони зонтиком у тебя над головой.
- Да ничего. Недолго польет. – Успокоила Соня.
- Наверное, - согласилась Ирка.
А дождь все лил, но и вправду -  тоньше, тише, словно светлея изнутри. Ты знал тогда немного, Мальчик, - и дождь такой был у тебя, пожалуй, первый.
Вот оно и солнышко, - сказала Соня.
Сквозь огромную крону тополя, что жил и качался над головой, вы все втроем смотрели вверх, в небо... А там уже начала появляться радуга.
Остаться бы здесь, Мальчик. В этот день не произойдет больше ничего, но ничего не будет и в следующие твои двадцать лет – уж ты поверь мне, я знаю, - ничего значительней, чем этот дождь, чем то, что чувствовал тогда, стоя рядом с девочкой и большеглазой женщиной в смешной шляпе. Ведь все забудется и все кончится. И дальше предстоит тебе все это уложить в ненужные параграфы истин, – когда приедут родители и заберут тебя с собой...
Соня – Софья Сергеевна – моя тетка. Жил у нее, в Ярославле, когда был маленький, почти каждое лето. Ирка – Ирина – ее дочь, моя сестра. Дом, где жили, стоит еще... Такие дела. Зачем тебе все это, Мальчик?