Иронин. 30

Насчёт рифмы ещё раз. Есть такая штука от которой меня не отучили.  Она называется внутренняя речь. С тех пор, как я научился читать, в пять лет, я с этой штукой не расставался. Научился читать я так: мать была без отца и штудировала со мной букварь. Может, потому что не могла занять себя другим, а, может, потому что блюла правила, которые ей навязали мои стойкие предки. Она занималась детьми: моим братом, которому не было двух еще, и мной, пятилетним, создававшим вечные поводы для подзатыльников. Ибо, хулиган. Перед моими глазами стоит устойчиво картина: мать заталкивает вату в фрамуги деревянных окон, мажет хозяйственным мылом специальные тряпичные ленты, чтобы заклеить окна на зиму, а я - читаю букварь. Так и научился раньше, чем вышел в школу. И, при том, что читать я тогда не полюбил, но - научился. Всегда были читающие лучше меня. Быстрее. Был такой предмет в школе в те времена: скорость чтения. Он оценивался и шел в дневник. Я, даже проигравший, получал пять. Потому что мог произнести нужное колличество слов в минуту. Потом узнал, что, победившие меня слова-то произносили, но смысла их не очень понимали. Так я узнал, что существуют читеры, задолго до появления видеоигр. Я же, совместно со скоростью чтения, на какую был способен, воспитывал в себе и скорость говорения. А, значит, скорость понимания. Как мне казалось. Но. Все не так. Оказалось, что, чтобы понять иные вещи, нужно скорость чтения уменьшить максимально. Это я узнаю сейчас. Я снова учусь читать. Медленно. Максимально медленно, как могу, даже если мое внутреннее говорение пытается меня обогнать. Я учусь слушать теперь.  Я слушаю мной проговариваемое, а учусь говорить так, как говорили писавшие. Сложный процесс, в общем.

Так вот. Вы удивитесь, возможно, но я свои рифмы не придумываю. Я пишу текст исходя из его внутренней логики, а рифмы, как им положенно приходят сами. Это либо - привычка, либо, простите за нескромность - мастерство, либо Господне наитие. Иногда мне кажется, что рифменный строй родился раньше воплощенного текста, что, конечно же, не так. Ибо одежда облегает тело, а не наоборот. Мне хочется быть хорошим портным. Написав такое:

Если молишься о дожде,
не становись гвоздем.
Ты станешь собой, но прежде
новых вождей подождем.

в своей голове я, в первую очередь, читаю третью строку с нехарактерной артикуляцией: как будь то двигаю ударение из положенного значения к последнему слогу, плавно, что оправдывает рифму в строке четвертой и делает катрен гармонично звучащим. Я, собственно, о чем это все? О том, что даже мои тексты вполне декларативны. Они - не лозунги, как у Маяка, они - не мантры, как у Пастернака и Кузьмина, они - не эксперементы, как у Кирсанова и Сельвинского. Не озарения, как у Блока и Гумилева. Но они мо-моему музыкальны. Это - индивидуальный акцент. Анжабеман - это и совсем мой любимый инструмент. Я горжусь собой, найдя в центре синтаксической конструкции рифму. Потому что, текст течет из меня, как естественное выделение, уж простите. Сложный течет. А иногда, даже, красивый. Я знаю точно, что способен писать очень хорошо. Даже в прозе. А рифма стала моим естественным состоянием. Если я ее обедняю, поверьте - не зря.

Все это сказано не для того, чтобы выпендриться, но, чтобы понять. Так случилось, что искусство поэзии увлекло меня сильнее физики, математики и химии, потому что оно их всех содержит. Возможно, оно их всех раскроет и утвердит. И тут улыбнулся отдельно взятый Хлебников. И я ему.