С головой

Мой лес к утру туманами наполнен,
за край земли перетекает вброд,
так чувства пеной исполня(ю)тся,
по лабиринтам медленно текут.

В ту ночь, когда вода холодных рек
становится бесчеловечно одинока,
пастушьи сумки мокнут, словно веки,
и жмутся ветки к влажной глине.

Петух-иль-курица по мутной глади
царапнет след - и след уйдёт ко дну,
туман с водой, в раствор коллоидный
смешают ночь, и лес, и полусвет.

Восходом лунным подгоняем к кромке,
я пальцам ног воды отдам знакомство,
она их тронет ласково и улыбаясь тонко,
как будто вспоминает близкое родство.

И оболочкой тёплою вокруг ступней,
где водной стали синий цвет живее станет,
ночной оттенок медленно теплеет,
Светя не цветом, а тепла сырого светом.

То ли вода поднялась незаметно,
то ль я, засмотренный на жесты ив,
где репетируют трагедии полутьме,
уже в реке стою застывший по колено.

Стою двумя опорными поленьями у тины,
как моста сваи (о)пережившие свой срок;
из растворенного грядущая картина
меня укореняет в собственный исток.

Я провожал свободных птиц глазами,
их чёрный, никому не зримый лёт,
и думал: почему сердца так манит
ничейный огнетушащий закат.

С песком у края глаз рассвет мой личный -
душевный, близкий к коже, чистый,
в воде по пояс я стою и слышу,
как в теле расплавляется печаль.

Согрет и освежён одновременно,
как сонный небожитель Атлантиды,
Штрихом воды принят благословенно,
без декораций, масок, рамок и имён.

Так принят и обласкан языками
вод, и отраженьем вверх по теченью,
что ног терпенью в долг не занимать
Отдать бы занятое впрок у бледного тумана.

И все мосты, все птицы, Атлантиды,
и личный свет, и зыбкий горизонт
уйдут в одном прыжке за край границы,
туда, где синей глубины темнеет омут.

Туда, где глубина сказала всё,
не повторяя. Всё остальное - там:
под слоем окружающего сна,
всё остальное там - и я ныряю.