Самое главное сказку не спугнуть

*** 
         
Дуновение ветра безжалостно –
и тревожная рябь на воде...
Не спугни мою сказку, пожалуйста,
где могла бы укрыться в беде.
 
В час печальный холодного месяца
есть всегда на седьмом мираже
чем согреться и чем занавеситься
одинокой замёрзшей душе.
 
Зимы зябкие, осень дождливая – 
пережду где-нибудь в закутке.
Я счастливая, только пугливая,
не спугни мотылька на цветке.
 
Не спугни мои песни бредовые,
ведь у каждого сказка своя.
Сиротливая, нищая, вдовая,
только там настоящая я.
 
***

Если жизнь холодна как зима,               
очень сказка нужна, чтоб согреться.
Я её сочиняю сама,
это самое верное средство.

Очень просто её сотворить,
отворить эту тайную дверцу.
Надо лишь говорить, говорить,
проборматывать то, что на сердце.

И проступит сквозь бледный чертёж –
что хотела сказать, не таясь я...
Как корабль любви назовёшь –
так он и поплывёт восвояси.

Но старайся средь дальних дорог
не забыть о прирученном лисе...
Я цепляюсь за выступы строк
и карабкаюсь в звёздные выси.

Отдаюсь на любви произвол…
А всё то, что зовётся иначе –
только рябь на поверхности волн,
я смеюсь, не смотри, что я плачу.

Не смотри, чем за это плачу,
как лечу свои раны словами,
прижимаясь к родному плечу
за минуту до расставанья.

***

Колыбельная звёзд над домами.
Сказка на ночь из ангельских уст…
Колыбельная мужу и маме,
даже если наш дом уже пуст…

Не проснётся наивный мышонок,
одиноко горит ночничок.
Сколько нас тут, любимых лишённых!
Их волчок уволок за бочок.

Спят игрушки изломанных судеб
и кукушки застыли в часах.
Ночью сон нас с тобою рассудит,
взвесит всё на песочных весах.

Мишка плюшевый веки закроет,
станет пухом земная постель.
Только кажется всё мне порою,
что жива незабвенная тень.

Я её в своих грёзах купаю...
Парка, нити покрепче сшивай.
Звёзды тихо поют: баю-баю…
Засыпай, забывай, заживай…

***

Горит в окне огонёк,               
летит лепестка записка.
Ты может быть и далёк,
но я зато очень близко.

Бумажную жизнь живу,
(живая блуждает где-то).
В стихах моё рандеву,
отрада моя, вендетта.

Бумажный солдатик мой,
бумажный к тебе кораблик
пошлю, чтобы вёз домой,
шепнув ему «крибли, крабле...»

Пусть дом из папье-маше,
картона или бумаги,
отваги хватит душе,
поэты немного маги.

Там можно жить без гроша,
без слёз, если есть чернила...
Ну как тебе, хороша
та сказка, что сочинила?

***

Где тут моя башенка
из слоновой кости?
Я в ней как монашенка –
ни страстей, ни злости.

Только то, что Млечное,
и пребудет вечно,
нежно-подвенечное
облачное нечто.

Башня цвета сумерек
из слоновой кости...
Только те, что умерли,
здесь приходят в гости.

Видимо-невидимо
тут любви и ласки...
Только вам невидима
я из этой сказки.

В башню не доносятся
голоса земные.
Только те, что просятся,
в сердце вижу сны я.

И светло поэтому
на душе поэта...
Только вам неведомо
на земле про это.

***

Может, это мечта дурацкая,
что с вселенною я на ты?
И придумана сказка райская
для боящихся темноты.

На земле шебутно и суетно,
небо – звёздное решето.
Но я чувствую, существует там
что-то большее, чем ничто.

Эти знаки и эти символы,
если правильно разгадать,
посылают оттуда силы нам
и вливают в нас благодать.

Что бы я на земле ни делала,
ни писала бы мудрено,
может тут никому и дела нет,
а вселенной не всё равно.

Мои ямбы, хореи, дактили
получаются, лишь любя.
И вселенная стала б так себе,
если б не было в ней тебя.

Что любимое – всё нетленное,
выше нотой колоколов...
И подружка моя вселенная
понимает меня без слов.

У меня небольшая миссия –
жить, вселенную не бледня,
чтоб не только бы я зависела –
и она бы чтоб от меня.
 
 ***

Я обольщаюсь, обнадёживаюсь,
понять неведомое тщусь.
От взгляда Божьего поёживаюсь,
прекраснодушию учусь.

От прозы быта, приземлённости
нужна прививка красоты.
Вечнозелёные влюблённости
в душе растят свои сады.

И побеждает всё ничтожное,
хламьё земное и хамьё –
Несбывшееся, Невозможное,
Необходимое моё…

***
 
Над городом плывёт туман –
то сны мои клубятся дымом,
нас обнимающий обман –
то место, где с тобой на ты мы.
 
Где мы с тобой – уже не мы,
а из чего мечта и нега,
свет, проникающий из тьмы,
и уходящий прямо в небо.
 
Туман… Тамань... Тирамису…
О сладость сливочная тайны,
любовь на голубом глазу,
побыть в тебе хоть каплю дай нам.
 
Не рушь со сном святую связь,
с золотокрылым часом суток…
Как больно падать с неба в грязь,
лицом в рутину, в явь, в рассудок. 
 
 ***
 
Чуть подлиннЕе... Чуть подлиннее
стать мою жизнь я молю.
Смерть отирается подле неё,
хочет накинуть петлю.
 
Чуть понежнее, побережней
ты обращайся со мной...
Я перешла уже, веришь ли,
этот экватор земной.
 
Спросит там Бог: – Что же, милая,
делала ты на земле?
Чуть не забыла: любила я.
Душу держала в тепле.
 
Кажется, только намедни ей
жизнь отдала на убой.
Чуть подлиннее… Помедленней…
Не надышаться тобой.

***
 
Хоть вижу наши берега я,                               
но берег не переступлю.
Я только лишь оберегаю.
Я бережно тебя люблю.
 
Застыв на миг у тайной двери –
никак тебя не отпущу.
И хоть не очень в Бога верю,
но вслед тихонечко крещу.
 
И думаю порой над бездной,
что наши детские пиры –
не прихоть-блажь, а часть небесной
какой-то мировой игры.
 
Зачем-то Богу это нужно,
ему виднее там, чем мне,
чтоб было нежно, было дружно
и даже счастливо вчерне.

***

На волнах памяти качаемся…               
О одиночество ночей!
Живём, как будто не печалимся,
и я ничья, и ты ничей.

Слова догонят, схватят за душу,
а после бросят тут одну...
Обрывок песни, запах ландыша
заденут тайную струну.

И образ прошлый, словно вылитый,
сверкнёт на дальнем берегу...
О нас ещё не позабыли там
и душу сверху стерегут.

Мы словно пух от одуванчиков,
летим куда-то в полумгле...
И небо всё из звёздных мальчиков,
что маму ищут на земле.

***

Как ты сумел стать ближе и нужнее,
чем те, кому по праву это сметь...
И если б взгляд хоть чуточку нежнее –
он смог бы заговаривать и смерть.

Всё это вздор, турусы на колёсах,
как дождь косой, что стороной прошёл.
Не обращай внимания на слёзы –
я плачу, оттого что хорошо.

Так Лис ответил Маленькому принцу,
зависимости радуясь своей,
когда уже от боли не укрыться,
когда они уже одних кровей.

Но вспомню я тебя в минуту злую,
когда господь на радость будет скуп.
Летят снежинки, словно поцелуи,
замёрзшие от неслиянья губ.

И кажется, царевна Несмеяна
и Мёртвая царевна, что в гробу,
была такой, поскольку неслиянна
с тем, кто бы смог согреть её судьбу.

А я смеюсь, как будто всё не вечер.
Кораблик провожаю твой: плыви
в большую жизнь, любимый человечек,
под парусом улыбки и любви.

***

Я полюбила сказку
про белого бычка.
В конце у всех развязка,
а он — за новичка.

Все сказки шлют ретиво
героев под венец,
пусть там конец счастливый,
но всё-таки – конец.

А эта – до простого –
и вовсе без конца!
Хоть не про золотого,
а белого тельца.

Бычок не знает мата,
он говорит лишь «му»,
а больше и не надо
наивному уму.

Бычок идёт за лаской,
за тучкой, за дымком…
Мне жаль, что с этой сказкой
хоть кто-то не знаком.

Пусть назовут докучной,
нелепой и смешной,
а мне так нету лучше
канвы её сплошной.

Живи, бычок, беспечно,
не знай, что есть тоска.
Пусть под тобою вечно
не кончится доска.

Пусть повторится в красках,
сначала, с кондачка,
бессмертнейшая сказка
про белого бычка.


Старик и старуха

Была старуха вымотана бытом.               
У моря уж не ждав других погод,
сидела над надтреснутым корытом –
последней каплей в череде невзгод.

Корыто – что, оно всего лишь повод…
Старуха вспоминала старика,
когда он был с ней нежен, пылок, молод,
как ласкова была его рука…

Тех прежних лет бы ей не заменили
и тысячи новёхоньких корыт.
Ушла любовь и счастье вместе с ними…
В подушку она плакала навзрыд.

И так хотелось старику сказать ей:
ты попроси у рыбки всё вернуть,
все наши поцелуи и объятья…
Но постеснялась даже намекнуть.

И старику был дан наказ нечёткий –
владычицей хочу мол в мире быть…
Ах, он не видел в ней уж той девчонки,
ещё не разучившейся любить.

Ведь вот собака где была зарыта!
Неужто трудно женщину понять?
А он поверил: хижину! Корыто!
А надо было попросту обнять…

***

Всё побеждая – вражду, нужду –
сказка у всех своя...
Это то самое, что я жду? –
слабо спросила я.

Вспыхнет край неба, растает лёд,
музыка слов «je vous»...
Лет через триста это пройдёт.
Но я уж не доживу.

***

Весна, весна среди зимы!
И я подумала: а может,
вот так и мы с тобой, и мы...
и Бог нам в этом вдруг поможет.

Не может время вспять идти,
наивна сказка, чудо ложно.
Но ведь двенадцать без пяти,
ещё не ночь, и всё возможно.

Пусть не апрель и не июнь,
и всё не так на самом деле,
но ведь январь ещё так юн,
неопытен в суровом деле.

Он в эту ночь слабину дал,
и показалось мне – иль вправду? –
что голос твоё теплее стал
и отогрел мою утрату.

Я вышла ночью на балкон.
Шёл тёплый дождик, словно в мае.
Был в звёздах нравственный закон,
всё там до боли понимая.

Он был сильней зимы и тьмы,
всего, что в мире непреложно.
И есть ещё на свете мы.
Ещё не смерть, и всё возможно.

 ***

Испытанья делают сильнее,               
а любовь нас делает слабей.
Я не знаю, что мне делать с нею…
Я люблю, хоть смейся, хоть убей.

Не изжить её мне как простуду,
не содрать, как с дерева кору.
Но пока любить тебя я буду –
как Шахерезада, не умру.

Эта песня будет беспредельна,
посильнее Гётевских новелл.
Я в любви нуждаюсь так смертельно,
словно в кислороде ИВЛ.

И гонцу с небесного вокзала
я скажу, спустив его с крыльца:
Погоди! Ведь я не досказала
сказку до счастливого конца.

***

Ну бывает, скажите, лучше ли,               
когда мы, посреди земли,
околесицу леса слушали
и такую же вслух несли...

Я запомнила день-видение,
ослепительный и большой,
окончательность совпадения
с самой близкою мне душой.

Всё, что после – лишь отражение,
и бессильны мои слова.
Жизнь щедрее воображения,
виртуознее мастерства.

Среди вялотекущей скверности,
что осилить душа слаба,
испытание нашей верности
вновь устраивает судьба.

Только как ни гасит звезду мою,
дуя холодом на свечу,
о тебе бесконечно думаю,
о тебе об одном молчу.

Ты услышишь моё отчаянье
и подуешь на боль-печаль...
Я любима по умолчанию.
Если мог бы – ты б не молчал.

Знаю, мы уже не увидимся.
Моя сказка с плохим концом.
Смотрит месяц, давно уж видя всё, 
с ухмыляющимся лицом.

Что из этого в целом следует?
Энтропия, сбой, диссонанс...
Продолжение всё же следует.
Даже если уже без нас.