Танталов выбор

Не в дни героев меднолобых,
Не в век пророчеств и знамён:
Среди шантанов придорожных
Жил человек. И был влюблён.

Вёл быт негордо, без скандалов,
Вне славных подвигов иль драм.
Не покорял ТВ-каналов
И не служил высоким снам.

Имел жилет, часы с цепочкой,
Кота, герань и «тюрцкий» плед.
Писал по праздникам две строчки
Да пил по пятницам кларет.


В тот год, когда цвели каштаны
И гнало хмелем от аллей,
«Явились в сердце две Татьяны» —
Так он шутил среди друзей.


Одна любила полустанки,
Муссонный ветер, звон колёс,
Случайный гам автостоянки
И запах вымокших берёз.

Она смеялась над приметой,
Могла сорваться в путь чуть свет!
И пахло яблоком и летом
От непокорных прядей вслед.

Другая ж знала цену дому,
Не поддаваясь миражам.
И меру знала невесомым,
Почти несбыточным мечтам.

Ей были дороги субботы,
Огонь лампады у окна,
Неспешный ход простой работы.
И тишина… и Тишина.


Тантал, расщепленный меж ними,
Как между двух огней стоял,
И оба имени, как мантру,
В себе тревожно повторял.

Он выбирал, потом смущался.
Стенал! Писал. Рвал письма в клочь.
То к первой в слёзах возвращался.
То ко второй летел сквозь ночь.

Семья советовала: «Брось ты!
Реши же раз и навсегда».
Но у любви такое свойство —
Не слушать умные слова.

Уж годы, вопреки науке,
Он медлил, срок отодвигал.
Казалось, сам себя на муки
Без приговоров обрекал!


Прошло дождливое пол-лета,
Сентябрь, гляди, зажёг сады.
И стало ясно: оба света
Не совмещаются. Увы.

Так в ту же пору, без прощаний,
Без знаков, взглядов и причин,
Родился выдох расставаний,
Окрепнув в линию морщин.

И девы скрылись постепенно,
Как пар над лугом поутру.
Без сцен и поз, и громких пеней,
Без театрального «Умру!..»


Теперь смеётся над собою,
Когда в трактире говорят:
«Вот коли б выбрал!..»
— Бог с тобою.

Не воротить того назад.





Экскурс:

Тантал — одна из самых древних и одновременно самых устойчивых фигур греческой мифологии. Сын Зевса и океаниды Плуто, он был царём у горы Сипила в Лидии, но не обычным смертным властителем: его охотно допускали к трапезам олимпийцев, он сидел аж за одним столом с богами, слышал их речи и знал почти все их тайны. Это возвышенное положение, однако, сыграло с ним злую шутку.

За гордыню и преступления (по разным версиям это: разглашение божественных тайн, кража нектара и амброзии или даже убийство собственного сына Пелопса, мясом которого он угостил богов, чтобы проверить их всеведение) был низвергнут в Тартар.

Классическое наказание Тантала, в том виде, в каком его описывает Гомер в «Одиссее» (XI, 582–592), одновременно и просто по сути, и довольно замысловато. Он стоит в озере, вода доходит до подбородка, но стоит ему наклониться, чтобы напиться, как вода уходит, обнажая сухое дно. Над головой же нависают ветви с сочными плодами: грушами, гранатами, яблоками и маслинами… но всякий раз, когда он протягивает к ним руку, ветер взметает эти ветви в тёмные облака. Эта «близость-недостижимость» (классическая метафора неутолимого желания и мучительной недостижимости того, что рядом) и составляет суть так называемой "танталовой муки".

Позднейшие авторы — от Овидия до философов-стоиков — добавляли к этой картине новые оттенки. Платон упоминает ещё и скалу, которая нависает над Танталом, усиливая его страдания страхом. Павсаний показывает его гробницу в Лидии, словно напоминая, что миф имеет также и земные корни. Стоики видели в нём олицетворение человеческой алчности, которая лишь разгорается от близости цели, но никогда не насыщается. Однако древняя мысль не ограничивалась плоской аллегорией. В орфической традиции Тантал предстаёт как фигура, поплатившаяся за излишнюю близость к сакральному: он слишком много увидел, слишком много узнал и дерзнул поставить себя наравне с бессмертными.

Сенека в «Троянках» и других трагедиях развивает этот мотив, подчёркивая, что хуже голода и жажды — лишь само сознание их вечной неутолимости. А у Камю, в «Мифе о Сизифе», Тантал возникает как брат-близнец абсурдного героя. Но только вместо камня у него вода и плоды, при этом он тоже обречён на повторение одного и того же жеста, который никогда не завершается.

В культуре Нового времени образ Тантала постоянно переосмысляется, сохраняя, тем не менее, своё ядро. В поэзии он становится то символом художника, задыхающегося от недостижимого идеала, то метафорой памяти, которая ускользает в самый миг припоминания. Бодлер, например, находил в нём сродство с собственной тоской по утраченному раю; у Набокова же танталовы муки принимают облик ностальгии по невозвратному прошлому. В каждую эпоху Тантал обретает новое лицо, но суть остаётся неизменной: это человек, окружённый тем, что он любит и жаждет, но скованный невидимой цепью, которая не позволяет ему сделать последнее движение. Эта цепь может быть божественным приговором, а может оказаться внутренней неспособностью выбрать, когда выбор равноценен или одинаково мучителен.