Дневник 205

Два дня назад жена принесла первые колокольчики. Вчера их стайку я обнаружил на школьном стадионе.
  Первые зеленцы черники и земляники, черёмухи. Цветёт брусника, шиповник.
Река запахла травами. Плещется рыба. Вспыхивают искрами места, где она касается губами поверхности воды.
  Странные мотыли в бешеном, страстном танце дёргаются над рекой влево-вправо, как будто зашивают что-то мне невидимое, ткут нервно половичок воздуха.
Засверкал камень-молчун. Крепким чаем отдаёт ещё не мелкое прибрежье.
Но главное и волшебное в густом вечернем свете, в котором вязнет всё живое, движущееся. Свет заглядывает в тёмный уголок Воронино, застывает в травах, листах, в глазах рыб и птиц, в водах и неохотно и долго гаснет.
  И вот только что привёз с прогулки в бору два белых. Есть не буду: какие-то немного подозрительные ещё: цвет нездоровый - болезненный румянец.
  Пошёл дождь. По-настоящему тёплый. Люблю такие дни - в неспешных переходах от свежести лёгкого дождя к терпкому и пахучему теплу начала лета.
***
Эти слова Андрея Тарковского, наверное, могут быть отнесены ко всем видам искусства. К поэзии же - особенно.
  И новое стихотворение Евгения Чепурных. Нам, старикам почти, в радость.

  "Когда о предмете говорится не всё, остается возможность додумывания. Иначе конечный вывод преподносится зрителю готовым, безо всякой работы мысли. Доставшись зрителю без труда, такой вывод ему не нужен... Путь, по которому художник заставляет зрителя по частям восстанавливать целое и домысливать больше, чем сказано буквально, — единственный путь, ставящий зрителя на одну доску с художником..."
Андрей Тарковский

Евгений Чепурных

Есть в долгожительстве легкая благость,
легкая ясность в добре или худе.
Так помаленьку становятся в тягость
лишние шмотки и лишние люди,
лишняя четкость и лишняя косность,
лишнее слово, что портит беседу..
Раньше хотелось наведаться в космос,
нынче решил: позовет, так приеду.
Ночь не ступила на горло - и ладно.
К чаю найдется лимонная долька.
Раньше мечтал о любви агромадной,
нынче подумал: да нафиг мне столько?
Изморозь тает, как снежная пудра,
в мокрой траве у тропиночки с краю.

Так вот и вру себе каждое утро.
Выйду из дома - и все забываю...
***
«Павлу Воиновичу Нащокину при довольно поверхностном образовании, отчасти компенсированном тонким вкусом, были присущи исключительная широта натуры, доброта – подчас во вред себе, полное отсутствие заранее обдуманного расчёта, способность со всепоглощающей страстью, с головой уходить в какое-либо дело, любовь, дружбу и даже, к сожалению, в карточную игру; полное пренебрежение к порядку и, может быть, главное – способность откликнуться словом и делом на чужую беду» - так открывается очерк о друге А.С. Пушкина в двухтомнике «Друзья Пушкина».
  Нащокин помог поэту расквитаться в 1829-1830 году с большим карточным долгом;
  Нащокин предотвратил в 1836 году дуэль поэта с В. Соллогубом;
  Нащокин во много заменил Пушкину ушедшего из жизни Дельвига;
  Искреннюю и умную простоту Нащокина всем сердце приняла жена поэта, Наталья Николаевна;
  Нащокин без затей и хитростей любил и понимал поэта;
  Александр Сергеевич записал и обработал живые и яркие рассказы Нащокина;
  Гоголь едва ли не буквально вывел его под именем Хлобуева во втором томе «Мёртвых душ»;
  Нащокин сообщил Пушкину сюжет «Домика в Коломне и историю Дубровского;
  Нащокин в какой-то мере должен был стать «опорным образцом» для героя романа «Русский Пелам», который хотел написать Пушкин;
  Нащокин оживил в памяти образ незабвенного друга в беседах с П.И. Бартенёвым, первым биографом русского гения;
  Супруга Нащокина, Вера Александровна, была приглашена на столетие Пушкина, пережив Павла Воиновича почти на пятьдесят лет.

   Пушкин – А.Н. Верстовскому:
  «Скажи Нащокину, чтоб он непременно был жив, во-первых, потому что он мне должен; 2) потому, что я надеюсь быть ему должен. 3) что если он умрёт, не с кем мне будет в Москве слова живого молвить, т.е. умного и дружеского».

Не взял сегодня в походе на речку ни томика Онегина, ни стихов поэта. Хожу каждое утро в певческую школу птах. Каждая ива, каждая черёмуха, каждая берёза, как и каждая небольшая их рощица, заключают в свои кроны свою мелодию. Тут кто-то вскрикивает пугающе громко: «Иля! Иля! Где ты!», тут клянутся в порядочности: «Я искренне! Я искренне!», скрипят сердито в зарослях борщевика, спрашивают, не видел ли я Витю, позванивают клювом по днищу медной кастрюльки, отсылают меня к реке, укоряют за что-то: те-те-те-те…
  Останавливаюсь и пробую различать весь расклад пения той или иной птахи – от начала до финального звука. Трудно… Трудна птичья грамота. Завтра возьму телефон и после шести утра стану записывать отдельно все мыслимые на Воронино арии. Время стремительно, и недолог тот день, когда лес замолкнет, уйдёт в тайную молчаливую жизнь.

***
Читаю статьи Лотмана и понимаю, что не в первый раз уже. Всего скорее, они входят в двухтомную «Пушкинскую энциклопедию», которую я изучал в прошлом году.
 А перечитывая собрание сочинения поэта, понимаю, как мало мне знакомы его послания, отрывки, незаконченное, черновики, письма… Поэтому я всегда как-то с недоверием, что ли, отношусь в признанию: «Я люблю Пушкина»… Могу процитировать десятки его стихотворений, знаю наизусть «Онегина», многократно перечитывал его прозу и драматургию… Но знаю ли я Пушкина?.. Сомневаюсь. А признание в «любви» часто даётся по инерции и, как правило, прикрывает незнание поэзии вообще. У меня насчёт этого очень большой опыт через школу, студентов, учителей…