Гранат под кожей

Оралам вцепился в повод так люто, что перчатка разорвалась; кобыла встала свечой у терновой арки, и в её чёрном глазу качнулся жёлтый огонёк, будто снизу к самой крови поднесли лампаду. Дождь бил по плащу длинными струями. На груди под завязками грелся гранат — подарок Аурелии, узловатый, тёмный, с короной наверху.
«До третьего грома держи его целым», — сказала она накануне своего исчезновения.
Первый гром вспорол лес ещё за перевалом. Второй прокатился где-то под землёй. Третий медлил.
Кобыла рванулась; Оралам ударился плечом о ветку, застёжка сорвалась. Плод выкатился из-под плаща, мягко стукнулся о плиту у арки, раскрылся пятью багровыми лепестками. Зёрна внутри зашевелились. Каждое носило в себе крошечное небо: мутный вихрь, точку огня, малую бурю, запертую под алой кожицей.
— Раньше срока, — сказала женщина за его спиной. — Теперь плод будет вскрывать тебя.
Она вышла из мокрых ветвей. Волосы её были седы; тело хранило жар зрелой женщины. На плечах висела накидка из лисьих хвостов, у горла — тёмная лента с подвешенным птичьим когтем. Оралам видел её прежде во сне: она стояла у изголовья Аурелии и гладила воздух над её сомкнутыми веками.
— Как зовут тебя? — спросил он, поднимаясь.
— Донна. Имя короткое, чтоб мёртвые запоминали.
Она наклонилась, вынула из раскрытого граната зерно и вложила ему в порезанную ладонь. Зерно поползло под кожу. Оралам вскрикнул; боль пошла вверх, тонкая, сладостная, почти постыдная, и остановилась под ребром. Там что-то ответило ей, словно в глубоком колодце ударили по струне арфы.
Донна приблизилась и расстегнула ворот его рубахи. Её пальцы легли на грудь, холодные от дождя, властные. Он дёрнулся, однако удержался. Внутри стало горячо; кобыла, словно заарканенная захрипела, била копытом в грязь.
— Слушай собственную битву, — прошептала Донна. — Внизу ворочается глиняная родня, тяжёлая, жадная, слепая к горнему. Над ней ходит круг светил, кусает кровь, ведёт соки, наводит сны. За самым жаром спрятана искра царского происхождения. Она редко глядит наружу. Когда её взгляд прорывается к плоти, человек бросает дом, целует мёртвые руки, идёт сквозь бурю к запретной арке.
— Аурелия там? — спросил Оралам.
Донна криво улыбнулась, словно услышала имя, которое давно натирало ей язык.
— Там всякая Аурелия, если мужчина несёт её в крови.
Он хотел схватить её за плечи, вытрясти ответ, прижать к мокрой плите, как прижимают к земле прорицательницу, чтобы вырвать из неё правду. Вместо этого пошёл за ней под арку.
За терном начиналась роща, где стволы стояли слишком близко. Ветви цеплялись за волосы, за плащ, за губы, будто лес проверял, достаточно ли живой пришелец. Раскрытый гранат сам поднялся с плиты и поплыл впереди, освещая дорогу изнутри. Зёрна в нём перестраивались в странные фигуры: птица с человеческим глазом, лестница из рёбер, женщина с солнечным диском у пупка, конь, пожирающий собственную гриву.
Оралам шёл, чувствуя под кожей бег маленьких огней. В каждом огне звучал голос Аурелии. Он вспоминал её шею, тонкую, гордую, как стебель белого цветка; её смех, в котором всегда прятался испуг; вечер, когда она положила гранат ему на грудь и сказала, что любовь без мрака делается сладкой водицей для больных старух. Потом она поцеловала его в губы с такой яростью, будто хотела вырвать из него имя, скрытое прежде рождения. Ночью её ложе нашли смятым, окно — распахнутым, на простыне лежал венок из чёрных трав. Тела нигде не было.
Под корнями огромного бука открылась лестница. Ступени уходили вниз, влажные, чёрные. Донна ступала босыми ногами, и камень под её пятками слабо светился. Оралам спустился следом. Дождь остался наверху; снизу поднималось дыхание земли, тяжёлое, горячее, материнское до ужаса.
На нижней площадке их ожидал Каллист.
Он сидел на перилах, свесив ноги, в бархатном кафтане винного цвета. Волосы рыжим пламенем спадали на плечи; глаза смеялись на скорбном лице. Оралам встречал его зимою на пиру у князя Гезарского: Каллист пел о святых жёнах так непристойно, что даже старые вдовы опускали глаза и крестились с румянцем на щеках. Потом он пропал, оставив после себя двух дуэлянтов, беременную горничную и чёрного петуха в княжеской опочивальне.
— Жених явился, — сказал Каллист. — С плодом, с кровью, с дурной надеждой. Всё по чину.
— Отойди от порога, — потребовала Донна.
— Порог любит только мои каблуки.
Каллист спрыгнул. За его спиной виднелась высокая завеса из бледной живой ткани. По ней пробегали розовые волны, как под кожей у спящего новорожденного. За завесой двигалась фигура женщины. Оралам сделал шаг, и сердце его кольнуло так, что колени ослабели.
— Аурелия!
Фигура остановилась. Ладонь прижалась изнутри к ткани. Длинные пальцы. Узкое запястье. Да, её.
— Я могу распахнуть, — ласково сказал Каллист. — Твой грудной свод лопнет от света, тело станет песнью без конца. Она выйдет к тебе полной плотью. Глаза, живот, бедра, венерин холмик, слёзы — всё. Попроси.
Донна схватила Оралама за волосы и повернула к себе.
— Сразу горит проклятое. Живое просит отсрочки. 
— Старуха охраняет вожделение и зовёт его мерой, — Каллист провёл ногтем по завесе. Та качнулась; с той стороны донёсся стон.
Оралам вырвался. Желание вспыхнуло в нём с такой силой, что мир сузился до пальцев Аурелии за живой тканью. В нём заговорили все глиняные звери: кровь требовала крови, рот требовал рта, тело хотело доказательства, тяжёлого, тёплого, сжимающегося в объятиях. Над этим кружили светила, бешено поворачивая свои невидимые жернова. Самая скрытая искра оставалась за тонкой преградой внутри него, и оттуда исходил луч — нежный до муки, почти невыносимый.
— Назови меня живой, — прошептала Аурелия из-за завесы. — Я изнемогла быть твоим огнём без кожи.
Каллист протянул Ораламу узкое костяное шило.
— Проколи ткань. Здесь, затем здесь. Кровь сама найдёт путь.
Оралам взял шило. Донна отступила; в глазах её мелькнуло смирение зверя, видевшего слишком много охотничьих облав. Гранат завис между ними, раскрытый, сияющий изнутри. Зёрна шептали, складываясь в созвездия, чуждые письму.
Аурелия прижалась к завесе лицом. Ткань обтянула её губы, скулы, веки. Она была так  ужасающе прекрасна, что Ораламу захотелось умереть у её ног и воскреснуть в её ладонях. Он поднял шило.
Третий гром ударил.
Где-то наверху кобыла заржала, и этот звук прошёл через лестницу, корни, камень, через плоть Оралама. В глубине груди вспыхнуло зерно. Луч скрытой искры коснулся глиняного низа и звёздного круга; те взбесились, закружились, вступили в брачный бой. Оралам увидел себя изнутри: пещеры крови, пылающие озёра, чёрные птицы под сводами рёбер, малое солнце в закрытом чертоге. Каллист смеялся у самого уха. Аурелия плакала за завесой.
Оралам вдруг приложил шило к собственной ладони и вспорол старый порез еще шире. Хлынула кровь. Он прижал ладонь к груди, к тому месту, где билось гранатовое зерно. Боль стала томительно сладкой до бесстыдства; он застонал и согнулся. Раскрытый плод опустился к ране, зёрна посыпались на кожу, впились, исчезли в теле. Каждое входило, как крошечный зверь с пламенным языком.
Каллист перестал смеяться.
Завеса вздулась. Аурелия вышла наружу наполовину — плечи, руки, лицо, волосы, мокрые будто после крещальной купели. Нижняя часть её тела оставалась за тканью, и потому казалось, что сама преграда рождает её медленно, с мучением. Она протянула Ораламу руки. Он упал к ней, обнял то, что могло обняться. Её губы были холодны сначала, потом отозвались жгучим поцелуем. Поцелуй длился целую ночь, целый век, целое грехопадение. Донна закрыла глаза. Каллист стоял с перекошенным ртом, прекрасный и жалкий.
— Ты оставил мне кожу, — сказала Аурелия ему в губы. — Теперь ищи меня там, где боль начинает светиться.
Ткань втянула её обратно. Ладонь ещё мгновение проступала на бледной поверхности, затем исчезла. Завеса стала ровной, сонной.
Оралам лежал на камне. Под его кожей медленно вращался гранатовый круг. В груди возникала новая боль — без прежней слепоты, с тонким лучом внутри. Донна подняла его, накинула плащ на плечи.
— Иди. Пока Каллист обдумает своё поражение.
— Это поражение? — хрипло спросил Оралам.
Каллист поднял голову. Глаза его снова смеялись.
— Это отсрочка, милый. Самые сладкие врата любят отсрочки.
Наверху дождь кончился. Терновая арка блестела, будто её вылизали огненные псы. Кобыла стояла смирно, хотя в её гриве запутались красные лепестки граната. Оралам сел в седло. Донны уже нигде не было.
На склоне, где лес редел, край неба наливался бледным пламенем. Оралам пустил кобылу шагом. Под рубахой, возле сердца, шевельнулась тонкая ветвь, тёплая, живая. За спиной из-под корней донёсся голос — в нём смешались Аурелия и Каллист, молитва и насмешка, зов брачного ложа и погребальный напев.
Он поехал дальше, сжимая повод окровавленной рукой.