Дневник 204

Повторял на реке некоторые стихотворения Есенина. Какой же молодец Рубцов: он не пошёл в запредельной исповедальности вслед за старшим братом. Уже в начале шестидесятых он остро почувствовал ложность такого пути для себя. И сейчас рубцовские «заразы», «ножички», «пырнуть» смотрятся на фоне его лирики абсолютно инородными телами, которые он наверняка не впустил бы в свои книги, останься жить. Это не лишает его поэзию исповедальности. Но она другого рода. «Нервная система» его лирики другая. Не хуже и не лучше – просто другая. Смягчённая всевластным императивом рубцовской души: «Я клянусь: душа моя чиста!»
  Я шёл по полям к реке, бормотал есенинское «Свищет ветер, серебряный ветер…» и радовался совершенно самостийному отклику Рубцова на эти строчки в стихотворении «Скачет ли свадьба…». Никакой подражательности! Переосмысление прочитанного и всегда оригинальная, неповторимая рубцовская интонация, чувство, мысль.
Книгу Есенина он продолжил книгою Рубцова.

Сергей Есенин

Свищет ветер, серебряный ветер,
В шелковом шелесте снежного шума.
В первый раз я в себе заметил,
Так я еще никогда не думал.

Пусть на окошках гнилая сырость,
Я не жалею, и я не печален.
Мне все равно эта жизнь полюбилась,
Так полюбилась, как будто вначале.

Взглянет ли женщина с тихой улыбкой —
Я уж взволнован. Какие плечи!
Тройка ль проскачет дорогой зыбкой —
Я уже в ней и скачу далече.

О, мое счастье и все удачи!
Счастье людское землей любимо.
Тот, кто хоть раз на земле заплачет,—
Значит, удача промчалась мимо.

Жить нужно легче, жить нужно проще,
Все принимая, что есть на свете.
Вот почему, обалдев, над рощей
Свищет ветер, серебряный ветер.
14 октября 1925

Николай Рубцов

Скачет ли свадьба...

Скачет ли свадьба в глуши потрясенного бора,
Или, как ласка, в минуты ненастной погоды
Где-то послышится пение детского хора,—
Так — вспоминаю — бывало и в прежние годы!

Вспыхнут ли звезды — я вспомню, что прежде
блистали
Эти же звезды. И выйду случайно к парому,—
Прежде— подумаю — эти же весла плескали...
Будто о жизни и думать нельзя по-другому!

Ты говоришь, говоришь, как на родине лунной
Снег освещенный летел вороному под ноги,
Как без оглядки, взволнованный, сильный и юный
В поле открытое мчался ты вниз по дороге!

Верил ты в счастье, как верят в простую удачу,
Слушал о счастье младенческий говор природы,—
Что ж, говори! Но не думай, что, если заплачу,
Значит, и сам я жалею такие же годы.

Грустные мысли наводит порывистый ветер.
Но не об этом. А вспомнилось мне, что уныло
Прежде не думал: «Такое, мне помнится, было!»
Прежде храбрился: «Такое ли будет на свете!»

Вспыхнут ли звезды — такое ли будет на свете!-
Так говорил я. Я выйду случайно к парому,—
«Скоро,— я думал,— разбудят меня на рассвете,
Как далеко уплыву я из скучного дому!..»

О, если б завтра подняться, воспрянувши духом,
С детскою верой в бессчетные вечные годы,
О, если б верить, что годы покажутся пухом,—
Как бы опять обманули меня пароходы!..

1971
(за дату этого стихотворения не ручаюсь)

***
На прогулке к реке вернулся к поэме «Чёрный человек» Есенина. Знал её наизусть ещё со студенчества. Меня тогда «пугали» сюрреалистические «деревянные всадники». И связывал их в воображении с «Горящим жирафом» С. Дали.

Где-то плачет
Ночная зловещая птица,
Деревянные всадники сеют
Копытливый стук.

  На фоне их и снег страшноват – «сыпучая мягкая извёстка»…
Ну, и сам двойник лирического героя, чёрный человек, напоминал мне мои самые страшные детские сны, когда чёрное облако гнусавило над моей кроватью.
А самое, пожалуй, сюрреалистическое место было вот это:

Голова моя машет ушами,
Как крыльями птица,
Её на шее ноги
Маячить больше невмочь.

  «Шея ноги» тоже связывалась с моим детским сном, с вытянутой деревянной головой страшного пришельца в форточке кухни.
  В кошмарном явлении чёрного человека мне читались и резкие, неожиданные мысли, которые, казалось мне, должен был бы произнести сам герой, его «чистая», незамаранная часть души:

В грозы, в бури,
В житейскую стынь,
При тяжёлых утратах
И когда тебе грустно,
Казаться улыбчивым и простым –
Самое высшее в мире искусство.

  Я тоже бы хотел, думал и чувствовал я, обладать таким умением: плохо мне, а я улыбаюсь. Правда, никогда мне не удавалось быть «улыбчивым и простым» в тяжелейших ситуациях.
Вдруг в гнусавом бормотании двойника пробивалось нечто совсем не мрачное:

В декабре в той стране
Снег до дьявола чист,
И метели заводят
Весёлые прялки.

Или:

Не знаю, не помню,
В одном селе,
Может, в Калуге,
А может, в Рязани,
Жил мальчик
В одной крестьянской семье,
Желтоволосый,
С голубыми глазами…

  Я понимал, что чёрный человек – двойник героя, но… не чувствовал тогда так отчётливо, как, скажем, сейчас. Это качание мрака и света в поэме, детского, чистого и непорочного, и взрослого, с «голубой блевотой» глаз, я сердцем не чувствовал: мне всё время хотелось разделить чёрное и светлое. Я терялся, что ли, в дрожании тьмы и света в поэме…
  И конечно, смаковал и «скверную девочку», и прыщавую курсистку», и «длинноволосого урода», и половую истому, ничего подобного и не пережив близко…
  Позже диалог стал срастаться для меня в монолог. Жуткий монолог, больной, где алкоголь «осыпает мозги». Жизнь не раз заставляла взглянуть в эту бездну. И я надолго, на лет тридцать, расстался с «Чёрным человеком». Не открывал его, не читал.
  И вот вернулся. И не напуган. Нет «тоски и страха». Есть только колоссальное сочувствие, боль, понимание. И всё крепнущее стремление к свету.