По щедротам Твоим

Солдат-контрактник Егорыч воевал на передке с августа. В ноябре двадцать пятого, под Донецком, он слёг с двухсторонней пневмонией – после почти недели прибывания в землянке, которая больше напоминала холодный бассейн. Дожди лили без перерыва, вода стояла по колено, её черпали котелками, выливали за бруствер, но новые потоки прибывали быстрее, чем успевали уходить. Спали в мокрых спальниках, грелись только на дежурствах у буржуйки, которая чадила и гасла от сырости. Именно там, в этом болоте, Егорыч и подхватил болезнь.
Эвакуировали его на «буханке» по разбитой грунтовке в госпиталь. Там прокололи антибиотиками, откачали, подлатали – комиссия признала годным к строевой. Но не сразу к отправке на передовую, а сначала на  место постоянной дислокации – долечиваться, восстанавливать лёгкие и ждать повторной отправки за «ленточку».
Вот он и сидел в резерве, в общей солдатской казарме ППД, дышал морозным воздухом и, главное, дышал на ладан от одной мысли – о боевых, что ушли в табель, но не дошли до его банковской карты. Почти неделя в той проклятой землянке должна была быть оплачена как окопные, но в журнале боевых действий командир роты записал сухо: «находился в районе выполнения задач». А таковым боевые не положены.
Лёгкие очистились, а совесть – нет.
– Пойду, – сказал Егорыч старшине, который заведовал резервом, –  за правдой. И за своими кровными.
– Иди, – вздохнул старшина, поправляя бронежилет, висевший на спинке стула, – только в штаб дивизии не суйся. Там сидят тоже люди, но с большими звёздами и маленькой душой. Они любую правду свернут в трубочку и уберут в сейф.
– Я людей не боюсь, – ответил Егорыч и машинально коснулся нательной иконки под флиской. – Бога боюсь. А люди – они всё равно от Него, только иногда сбиваются с курса.
Штаб дивизии стоял в конце асфальтированной аллеи – серое трёхэтажное здание с гербом над входом и слепыми окнами. Внутри пахло офисной бумагой, мастикой для пола и дешёвым кофе из автомата. Первый, кого встретил Егорыч, – сержант из финансовой службы с татуировкой на шее, в рубашке, сидел за компьютером и просматривал накладные.
– Мне бы, – начал Егорыч, – по боевым выплатам разобраться. За ноябрь прошлого года.
Сержант поднял глаза, усмехнулся в бородку:
– Правда, боец, не в деньгах. Правда – в приказе командира. А у тебя, я гляжу, приказа нет. Ты числишься в резерве, лечишься – какие тебе боевые? Иди, поправляй здоровье, – и засмеялся – коротко, сухо, как щелчок предохранителя. Направление не дал.
Егорыч шагнул дальше по коридору. У кулера с водой стоял молодой лейтенант с планшетом в бронечехле – листал электронные карты.
– Слушаю, боец.
– Товарищ лейтенант, – Егорыч приложил руку к берету, – не выплатили боевые. Есть рапорты, есть свидетели. Врагу не дали пройти на своём участке.
Лейтенант хмыкнул, не отрываясь от экрана:
– Ты, солдат, не в военторге. Здесь боевое планирование. Деньги – не патроны, их в бою не тратят. Обратись к сержанту – он тебе форму по сезону выдаст, и будет тебе счастье. – И тоже засмеялся – сквозь зубы, с присвистом, будто воздух из баллона стравил. Егорыч отступил, чувствуя, как в груди закипает горькая, липкая обида.
Третий был полковник – седой, сидел за столом-трансформером и стучал по клавиатуре.  Егорыч вошёл, щёлкнул каблуками берцев:
– Товарищ полковник! Разрешите обратиться по денежному довольствию? Я целый месяц…
Полковник поднял тяжёлый взгляд поверх очков и отчеканил, как по уставу:
– У нас, боец, справедливость заложена в регламенте. А в регламенте про твой месяц на передовой – ни строчки. Поэтому отставить разговоры! Иди в медсанчасть, долечивайся. И чтобы я тебя здесь больше не видел.
И он вышел, пошатываясь, как после долгого марша без привала. А вслед засмеялись вразнобой трое –  сержант, лейтенант и полковник. Смех этот ударил Егорыча в затылок,
На крыльце, на нижней ступеньке, сидел бес. Молодой, рыжий, в балахоне с капюшоном, с хвостиком-закорючкой, торчавшим из-под тактической шапки. Он крутил в пальцах батарейку от рации и лениво улыбался.
– Ну что, Егорыч? – спросил он сипловатым вкрадчивым голосом. – Обсмеяли? Забей. Плюнь им в кулер. Или хочешь, я в их ведомости лишний ноль впишу – они потом три месяца разбираться будут. Люблю я это дело.
– Отстань, – буркнул Егорыч и отвернулся к колонне. – Я не за этим пришёл.
– А зачем? – бес приподнял бровь, в которой блеснула маленькая серьга-гвоздик. – За правдой? Так её нет. Я её ещё позавчера на плацу подобрал, проглотил и запил энергетиком.
– Врёшь, – сказал Егорыч твёрдо, и в голосе его прорезался недолеченный хрип. – Правда есть. И Бог есть.
Бес так захохотал, что аж пополам согнулся:
– Бог? Он, между прочим, тоже здесь, в штабе, числится. Только Его не видно – он в часовенке за складами прячется. А я туда не хожу – там слишком свято, у меня от этого аккумулятор садится и GPS сбивается.
Егорыч глянул на беса, перекрестил его двумя пальцами. Бес дёрнулся, скривился, отскочил. А Егорыч пошёл к часовне. Она стояла за гаражом для «Тигров» – небольшая, обшитая вагонкой, с золотым куполком и крестом, сделанным из старой гильзы. Внутри – тишина, лампадка теплится, пахнет ладаном и сухими травами. Егорыч упал на колени перед иконой Божьей Матери. Не молитву читал – говорил. Как с товарищем, как с отцом по мобильному телефону.
– Господи, – выдохнул он, – они смеются. А я после госпиталя, в сухих берцах, но с пустым карманом. А правду, как позывной, в эфире, не поймаешь. Ты же вон и погоду меняешь, и технику чинишь. Почини мою справедливость. Не карай их, вразуми. Чтобы они не ржали, а вспомнили: мы там месяцами воду черпаем, дышим гнилью, вражеские атаки отражаем и дроны сбиваем, а они здесь сидят и бумажки перекладывают. А ведь солдат – это не расходник, это человек, который вернулся с той стороны и ещё дышит.
За дверью вертелся бес, заглядывал в щёлку между досками и шипел:
– Дурак ты, Егорыч! Встал бы да заснял их на телефон и скинул в чат «Земляки» – вот тебе и правда!
Но Егорыч не слушал. Он перекрестился, поклонился и добавил:
– По щедротам Твоим, Господи, не по моей заслуге. Сделай, чтобы они поняли.
И наступила тишина, даже бес перестал шипеть – притих, будто его вырубили из сети.
Наутро Егорыча вызвал дежурный по ППД:
– Срочно в штаб! Полковник вызывает!
Егорыч натянул форму, застегнул мультикам на все липучки, поправил бейсболку и потопал. Сердце колотилось где-то в районе желудка.
Зашёл в ту же приёмную – все трое на месте. Сидят за столом, лица помятые, будто всю ночь разбирали наряды. Перед полковником – раскрытый ноутбук, а рядом с клавиатурой лежит маленькая иконка Спасителя, которой вчера не было.
– Иван Егорыч, – начал полковник и кашлянул в кулак, — извини. Сбой в программе учёта. Твои полевые нашлись – их по ошибке списали на другую роту. Весь месяц подтверждён документально. Плюс премия за добросовестность и стойкость в тяжёлых условиях.
И он протянул конверт – с голограммами, подписью и печатью финчасти. Егорыч взял, чувствуя вес купюр, и в груди разлилось тепло, как после глотка горячего чая из термоса.
– Благодарю, товарищ полковник, – выдавил он.
Сержант с татуировкой вдруг встал и говорит глухо:
– Прости, брат. Мы вчера... Сам не знаю, что нашло. Просто бумаг много, а люди… теряются.
Лейтенант молча кивнул, не отрывая взгляда от планшета, на котором ничего не было.
Егорыч посмотрел на иконку, на растерянные лица и понял: не сами они одумались. Кто-то сверху включил им совесть на полную мощность. Он вышел на крыльцо – беса нет. Только на перилах сиротливо валяется разряженная батарейка и фантик от шоколадки. А на асфальте – мокрый след, будто кто-то растаял и испарился в утреннем тумане.
Вернулся Егорыч в солдатскую казарму, пошёл на КПП, где стояли банкоматы, положил деньги на карту, купил новые тактические носки с системой вентиляции, зашёл в часовню, поставил свечку за здравие начальства и за упокой бесовских затей. Помолился коротко, по-солдатски:
– Спасибо, Господи. Правду Ты дал, а рублик приложил. Значит, и то и другое – от Тебя.
В казарме лёг на койку, натянул спальник до подбородка и подумал: «Правда,  она не в деньгах. Но с деньгами она ощутимее». И уснул без хрипов, без тревоги, с ровным пульсом. Только во сне ему привиделось, как бес пробирается через КПП, волоча хвост и бормоча:
– Ну и часть... Даже я тут свою веру теряю. Пойду-ка, поищу поуютнее местечко.
Часовой на вышке, глядя в тепловизор, доложил по рации:
– Наблюдатель: чисто на территории. Отбой.