Родену

Что там дальше, Огюст, в поднебесье,
какой заказ?
Через камень вуалей взирают глаза мадонн.
Всё исчезнет однажды – и после,
и до нас.
Но останется глина, Париж
и, пускай, Мёдон.

Нет, ещё я оставлю Ножан-сюр-Сен,
Мне в нём было особенно славно когда-то жить,
Ле Буа*… – там бывает такой откровенный дзен,
идеальный для поиска света и точек джи.

Мне, больной безнадёжно, осталось на грани сна
как молитву читать
лица твоего
линии.
Кто была я, учитель?
Любимая? Не-жена?
Или плоть от плоти твоей –
мраморно-глиняной?
Мы спаялись каркасами в звенья одной цепи,
слиплись спинами, слухами, страхами – не разнять.
Я в ладонях твоих –
только гипс осторожно сбить,
Глину чуть смять – ты в руках у меня.

В этом мире у каждого есть роковая страсть.
Вот и нас унесло двойным грязевым потоком.
Я пустая теперь, даже память хотят украсть.
А талант… – что с него,
коли вынесли вон
Бога.

Ты доволен, Огюст, барельефно-нагими нами?
Мрамор дышит, он крепче, выносливей бренных тел.
Нынче колокол бьёт так тревожно на Нотр-Даме...
Но мы выше отпеты,
вместе,
как ты хотел.

*Ле буа - Булонский лес