Зов далёкой звезды. I

Иван Петрович рассказывал долго, сбивчиво, но так ярко, что Сережа, раскрыв рот, забыл про свой меч. Старик говорил про огненный ад Сталинграда, про ледяную воду Волги, про запах гари и пороха, который не выветривается десятилетиями. И про Киару — как она появлялась из ниоткуда, как её серебристые волосы светились даже в дыму, как она пела им странную, тягучую песню перед боем, от которой у солдат наворачивались слезы, а в душе зажигалась новая, злая сила.

Сережа сидел, замерев. Он пытался представить ту девушку, но в его голове она рисовалась то воительницей из книжек, то принцессой из мультфильмов. Однако что-то в рассказе деда было не так, слишком реально, слишком больно. Дедушка не врал. Он помнил каждую морщинку на лице Киары, каждый её жест. Когда Иван Петрович дошел до того, как она умирала у него на руках, Сережа не выдержал — пододвинулся ближе, положил голову деду на плечо и заплакал. Не от страха, а от того, как это было несправедливо.

— Не плачь, малыш, — Иван Петрович погладил его по голове шершавой ладонью. — Она не умерла. Она ушла к звёздам. Понимаешь? Она не отсюда была. Она спасла нас, а сама вернулась домой. Вот только ключик этот мне оставила… — он кивнул на коробочку, лежавшую на коленях. — Сказала, нажать, когда совсем худо будет. А я всё тянул. Думал, а вдруг я не пойму, когда это самое «худо» наступит? Или вдруг нажму, а она мне просто приснилась? Вдруг всё это — бред старого солдата?

Серёжа вытер слезы рукавом и с любопытством уставился на коробочку. Она была матовая, серебристая, размером с пачку дрожжей. Никаких кнопок, никаких щелей. Просто холодный кусок металла с узором, который переливался на солнце.
— Дед, а что будет, если нажать? — тихо спросил он.
— Не знаю, Серёжа. Может, ничего. А может, война закончится по-настоящему. Для всех, кто её помнит, — старик задумчиво покрутил коробку в руках, но нажимать не стал. — Ладно, солнце уже высоко. Иди, гуляй. Вечером доскажу.

Серёжа нехотя слез с лавочки, но от дедушки не уходил. Он всё крутился рядом, поглядывая на коробку. Ему до смерти хотелось потрогать её, подержать в руках эту тайну. Пока Иван Петрович наливал себе чай на террасе, мальчик подобрался к скамейке, где осталась лежать коробочка. Сердце его колотилось как бешеное. Он тихонько взял её — она оказалась теплой, словно живая. И тут палец его сам собой скользнул по гравировке, по спирали созвездия, которое дед называл «Тропой Киары». Вдруг под пальцем что-то щелкнуло, едва слышно, как лопнувшая струна.

Коробочка дрогнула, и верхняя её часть бесшумно сдвинулась в сторону, открывая ровную, зеркальную поверхность. Сережа замер, боясь дышать. Зеркальце было не просто гладким — оно пульсировало тусклым синеватым светом, и в глубине его, как в колодце, зарождалось что-то. Мальчик поднес коробочку ближе к лицу, и вдруг понял, что видит не своё отражение. Там, за стеклом, разворачивалась картина: бескрайнее поле, усыпанное алыми, как кровь, цветами, а над ним — огромное тёмно-фиолетовое небо, где сияли две луны, огромная и маленькая. И среди этих цветов стояла она — девушка в длинном серебристом плаще, со светлыми волосами, заплетенными в тугую косу. Она обернулась, и Сережа узнал её по дедовым рассказам: большие глаза, полные печали и мудрости. Она смотрела прямо на него, сквозь время и пространство, и губы её шевелились, беззвучно произнося одно слово: «Иван».
Сережа отшатнулся, едва не выронив коробочку. В голове шумело, ладони вспотели. Он снова взглянул в зеркальце — девушка по-прежнему стояла среди алых цветов, и теперь она улыбалась. Улыбка была теплой, знакомой, будто она ждала его. Мальчик облизнул пересохшие губы и прошептал:
— Ты видишь меня? Она кивнула. Потом протянула руку — и Сережа почувствовал легкое дуновение ветра, пахнувшего незнакомыми травами. Зеркальная поверхность вдруг пошла рябью, и пространство вокруг мальчика изменилось. Терраса, дедушкин чай, старый плетеный стул — всё стало размытым, невесомым, как сон. А через мгновение он стоял по колено в той самой траве, среди тех самых цветов, глядя в глаза девушке, которую никогда не видел, но уже успел полюбить через рассказы деда.

— Здравствуй, Сережа, — голос у неё был низким, чуть хрипловатым, но удивительно мелодичным. Она говорила на чистом русском, но с лёгким, неуловимым акцентом — каждый звук будто вибрировал, словно она касалась струн невидимой арфы. — Иван говорил, что ты любопытный. Я рада, что ты нажал, хотя он просил не трогать. — Она сделала шаг вперед и опустилась на одно колено, чтобы быть с ним на одном уровне.
— Прости, что подглядывал, — выпалил Серёжа, чувствуя, как щеки заливает краска. — Я не хотел, просто коробочка сама…
— Тише, — Киара приложила палец к его губам. Палец был прохладным, но не ледяным. — Ты здесь не случайно. Я вижу в тебе ту же искру, что была в твоем деде. Её называют «ключ».

Серёжа часто заморгал, пытаясь осознать происходящее. Вокруг не было ни войны, ни гари — только бескрайнее море цветов, два солнца, клонившихся к закату, и странная, гулкая тишина.
— Где мы? — спросил он, оглядываясь.
— Это тропа между мирами, — ответила Киара, вставая. — Мой мир и ваш — они рядом, как листы одной книги. Лишь редкие люди, пережившие грань жизни и смерти, могут их видеть. Иван видел. И ты, внук его, тоже. — Она взяла его за руку, и Серёжа почувствовал, как по телу пробежал ток. — Пойдем, я покажу тебе то, что не успела показать ему. Времени у нас немного — пока не зашли оба солнца. Идем, Сережа, не бойся. Я давно ждала тебя: ты — продолжение его пути.