Доминиум. Глава VI

VI

Свидания с Мелиндой. Что может быть ценнее в кладовой воспоминаний, как не память о тех весенних вечерах! Много улыбок, тем для разговоров, песен для прослушивания; много красивых мест, которые нужно посетить. Мэт не подозревал, что в пределах ненавистного ему города есть восхитительные анклавы природы, не оскверненные человеком. Лин же всегда знала о них.

Вот Мэт и Мелинда за городской чертой идут по крутому берегу реки. Ветер не щадит их волосы, но им от этого смешно. Где-то в бездне свинцового неба рождается первая звезда. На вершине небольшого утеса они садятся и молча наблюдают за появлением новых. «Какая у тебя мечта?» – спрашивает Мелинда. Мэт не знает, что ответить. Он по-прежнему боится быть навязчивым – да, с ней ему хорошо, как никогда, он хочет говорить об этом каждую минуту, признаваться самыми высокопарными фразами, но тогда от поэта до зануды один шаг. Поэтому он предпочитает слушать Мелинду, ее ласковый голос, а сам старается взвешивать каждое слово. «Наверное, возродить группу, записать альбом и давать концерты», – говорит Мэт. Про себя же он думает следующее: «Мечта? Моя мечта – быть с тобой, каждое утро целовать твои руки и вдыхать запах твоих волос, обнимать тебя во время дождя. Вот моя мечта». Мелинда внимательно смотрит в его глаза и читает настоящий ответ. 

Опустевший ресторанчик. Три гитары, одна из которых явно расстроена, надрываются для двух оставшихся посетителей. Мелинда берет Мэта за руку и выводит к маленькой полукруглой сцене, где музыканты оживляются. До этого вечера Мэт никогда не танцевал. Он не думает о своих движениях; видит только любимую улыбку и две лазурно-фиолетовые луны, игриво внушающие ему, что он отличный танцор. Музыка замедляется, объятия становятся крепче. В груди Мелинды трепет, она почти шепчет, едва не касаясь губ Мэта: «Помнишь, я спросила о твоей мечте? Ты ведь тогда соврал. А хочешь узнать о моей...»

Поцелуй. Робкий, становящийся жарким. Музыканты прерывают игру и с добрым смехом и свистом аплодируют. Когда парочка заканчивает и, смотря на них, улыбается, гитаристы возвращаются к быстрым пассажам. «Обещай, что не предашь свою мечту из-за обстоятельств», – просит Мелинда с уже серьезным взглядом. «Обещаю», – взволнованно говорит Мэт, и танец продолжается. 

Вот заброшенный одноэтажный дом со старой деревянной галереей, опоясывающей его. С нее открывается удивительный вид на железную дорогу и бескрайний луг. Мелинда приводит сюда Мэта. С детства этот дом притягивал ее своей таинственностью, она любила читать, сидя на подмостках галереи. Здесь Мэт признается Мелинде в Любви. Он долго готовился к нескольким минутам Ритуала Судьбы, много раз проходя через армию опасений. Он говорил Лин, что пишет стихи, но никогда ничего своего не декламировал. О чувстве, волшебном, изводящем, он решил сказать именно стихом. Мэт знал, что это чересчур старомодно – стих как форма признания; и само по себе признание – тоже. Но он хотел сделать так, как подсказывало сердце. И был уверен, что ей понравится.      

Приятный майский вечер. Три поезда проходят перед ними, прежде чем Мэт собирается с духом. Он обнимает Мелинду, которая прекращает свой рассказ и с улыбкой глядит на его серьезное лицо. Он читает стих, а вернее целую поэму. Кое-где запинаясь, кое-где перепутывая слова. Но главные строки звучат более чем искренне. Мелинда отвечает поцелуем. Спустя несколько минут она нежно заявляет: «Решено – посвятим себя литературе. Станем как Перси и Мэри Шелли. Ты будешь писать стихи, а я – романы об одиозных гениях». – «Лин, мы не проживем на это», – смеется счастливый Мэт. Поцелуем Мелинда переубеждает. Мэт говорит, что любит ее. Всеми словами, какими может. Страхов больше нет. С опасениями покончено. Только ее глаза, губы. Эта галерея, заброшенный дом. Сладострастная ночь...   

Впиваясь взглядом в белый пласт, Мэт тяжело выдохнул и вытер появившиеся слезы. Седальгетик уже давно не действовал. Золотистые огни все еще крались по горам, но Мэт не хотел продолжать вспоминать. Где-то в глубине своего естества он ощущал боль – не физическую, другую. Можно ли назвать ее душевной? Или она все-таки локализуется в мозге? Следствие возникших картин отдаленного прошлого, слишком дорогих. Мозг – уязвимый объект в Доминиуме.   

Перед тем как раствориться в сокровищах памяти, Мэт снова мучил себя вопросами. Они касались процесса перерождения и превращения человека в безвольное жуткое существо. Их было очень много. Он вспоминал карие глаза молодой женщины так часто, что они мерещились ему на ледяных камнях и снегу. И нервно думал. О сервилидах, которых видел рядом с Отисом и за полиэтиленовыми стенами. Все они когда-то были людьми. Жили, радовались, любили. Да, каждый по-своему, но они чувствовали Жизнь! А потом оказались под своими иглами. Сервилиды. Кто вообще придумал это слово? Сколько их на Трех Планетах? На грандиозных объектах и механизмах, скрытых от глаз?

Вдалеке красная точка быстро спустилась с крутого склона и замерла прямо напротив Мэта. За секунду до того, как он услышал знакомый голос, точка исчезла.   

– Нам пора.

Это был Кловис. Они пойдут к Дако.

В очередной раз Мэт наблюдал, как сопровождающий прыгает по шершавым камням, словно брезгуя идти рядом с ним. Поспевая, Мэт выбирал из безразмерной копилки вопросов тот, который задаст хозяину Маяка. Может, спросить о его слугах? Кто они на самом деле – дружелюбный Отис, неразговорчивый Кловис, хладнокровный Ахатес? Где они родились – на Земле или здесь? Если на Земле, то почему они не стали сервилидами? Нет. Конечно, это интересно, но сначала надо узнать о чем-то более важном. 

Дако, казалось, вовсе не сдвинулся с того места, где стоял. Теперь его глаза источали кромешную черноту, а на губах играла странная улыбка. Увидев Мэта, он быстро заговорил:   

– Обращение перерожденного в сервилида – это несправедливо, по твоему мнению. Почему ты так считаешь?

Мэт ненадолго задумался над вопросом и над ответом на него.

– Люди заслуживают лучшей участи после смерти. Свои жизни они проживают, трудясь и веруя, не для того, чтобы стать живыми роботами в идеальном, но злостном мире.
– Далеко не все на Земле трудятся и веруют. Ты так ничего и не понял.   

Дако кивнул в сторону узорчатой стены, и Мэт с уколовшим чувством заметил того, кто был третьим внутри купола. Белолицый работник в серой робе сделал два шага вперед.

– Сервилид! Ты знаешь, кто я? – громко спросил хозяин Маяка.
– Да.
– Ты знаешь, кто он?

Палец Дако показал на Мэта. Проклятый мертвецкий взгляд!   

– Да.
– Скажи мне, сервилид, кто я?
– Вы – мой господин.
– Скажи ему, сервилид, кто он?
– Вы – мой будущий господин.
– Какая твоя обязанность, сервилид?
– Моя обязанность – обслуживать сорок первый отсек в ядре планеты Аин.

Дако расплывался в коварной улыбке. Он предложил Мэту о чем-нибудь спросить работника.

– Как тебя звали при жизни на Земле?

Сервилид молчал.

– Ты помнишь, в какой стране ты жил? 

Снова молчание. Дако, видимо, это позабавило.

– Он знает только то, что ему нужно знать. Например, он скажет тебе все о пусковых устройствах ядра Аина. Ничем лишним в плане рациональной составляющей его мозг не обременен. Разве не прекрасно? Сервилид у тебя вызывает отвращение. Тебе жалко человека, голову которого пронзила игла. Что ж, вот информация к размышлению: сервилид, стоящий перед тобой, в бытность свою человеком насиловал детей, а потом расправился с целой семьей. До сих пор жалко? И крашеная особа, чье перерождение ты видел. Она умерла от передозировки героином, а до этого избила до полусмерти свою мать. Тоже жалко? Общество Земли – поганое, по большому счету.

С комом в горле Мэт думал, что ответить. Дако продолжил монолог:

– Разумеется, среди землян есть отдельные хорошие люди – достойные, даже замечательные. Я поклонник вашей духовной культуры и иногда представляю, как уважаемые мной земные писатели, поэты, художники и музыканты попадают сюда, под иглы. Но жалости во мне нет, поскольку я оказываю каждому человеку, что бы он ни натворил, услугу. Огромную. За которую меня возблагодарят. И тебя тоже. Я уже говорил о том, что Доминиум движется к Цели. Если бы не труд сервилидов, Три Планеты не начали бы совместный быстрейший путь по галактикам – путь, подчиненный не Стихии, а Разуму. Тысячи лет назад, когда я впервые оказался здесь, я увидел хаос. Человек человеку волк, я лицезрел это, и вселенский ужас наводнил мою сущность! Я стал обращать людей в сервилидов. Но не потому, что возненавидел человечество. Помнишь мои слова о свободе? Повторю: перерожденные никогда не научатся пользоваться ею в Доминиуме. Но они могут стать по-настоящему свободными в другом месте. Оно и есть Цель. Там уйдет все плотское, низменное, ненастоящее, постыдное; Дух каждого человека там избавится от телесной тюрьмы-оболочки и сольется с необъяснимым Совершенством. Я всегда знал об этом оазисе Метагалактики. Думая, как и ты, о том, что люди заслуживают лучшей участи, я принял решение препроводить их туда. Но они никогда не перекуют копья на серпы – ни на Земле, ни на Трех Планетах. Поэтому и нужны сервилиды. Чтобы сдерживать человеческую дурь. Чтобы работать на свое же благо – поддерживать функционирование сложных систем Доминиума во время его движения к Цели. Ты сказал, что Доминиум – злостный мир. Это не так. Наблюдая за людьми и презирая ваш род за мелочность, за глупость, я до сих пор не изменил своего решения.

Дако указал на белолицего работника.

– Его состояние – временное. Когда Доминиум достигнет Цели, каждый сервилид сначала станет человеком, каким был прежде. Затем освободится Дух. Но не я буду руководить этим процессом. Мое назначение – следить за движением по пути. Я у руля. Скоро мне предстоит отойти от него. Ты, Мэт Фостер, займешь мое место. По какой причине – ты узнаешь позже. Твой вопрос.   
– А вы сами были в том оазисе Метагалактики? 
– Да. Когда-то я там родился.

ПРОДОЛЖЕНИЕ: http://stihi.ru/2026/07/04/8443