Письма из прошлого...

Письма из прошлого ...

Я подошла к окну, надеясь разглядеть папин силуэт в той пьяной, разгорячённой толпе, что распивала вечер до дна. Красный тюль дрожал между мной и миром — тонкая преграда, за которой время споткнулось и замерло. Я сжимала слёзы, пока мозг лихорадочно дорисовывал то, чего не было. В морги и больницы информация не поступала. Мне было четырнадцать. Шли третьи сутки с того утра, как папа вышел из дома и не вернулся. Надежда таяла, и мир обесцвечивался — чёрно-белый, как старая фотография. Может, приступ? Эпилепсия не выбирает мгновения: она просто роняет тебя на пол, выбивая сознание, как свет в комнате. И вдруг — мамин голос из темноты: папа звонил, он жив, он на работе, у друга был день рождения, ну ты понимаешь. Слёзы хлынули, смывая всё. Я выскользнула из собственного тела и ушла внутрь, в самую глубину, где ни звука, ни боли.

А если я укрою его собой? Если лягу грудью на его грудь, приму удар на себя — может, болезнь отступит, испугавшись? «Подумаю об этом завтра», — шепнула я тишине и провалилась в сон.

Шёл 2008-й. Приступы приходили снова, как старые знакомые. Я металась, ища выход. А если зайти с другой стороны — с той, где нет правил, где шёпот и свечи? Попасть в самое сердце. И мы поехали к женщине, что продавала чудо за веру. Она встречала улыбкой, читала молитвы, водила руками над головой, поила чаем с мёдом. И — о чудо — приступы отступали, таяли, как туман. Но вместо них росла я — моя зависимость от неё, тяжёлая, как цепь. Мы не были подругами. Вернее, она — нет, а я — да. Я глотала унижения, сжимала зубы и подчинялась, потому что здравый смысл шептал: терпи, это ради папы. Я дышала её воздухом, кланялась вовремя, от всей души, до хруста в спине. Пока однажды трубка не выплюнула: «Ты — самый страшный человек, которого я встречала». Сердце остановилось на миг. За что? Чем я провинилась? Гудки — пустота. Я перебирала дни, слова, взгляды — ни одной зацепки. А вина осталась, без причины, без имени, и жила во мне долгие годы. Папе я лгала: говорила, что она больна, что уехала за границу. Его вера не должна была разбиться о происходящее.

Сердце кровоточило, душа выгорела дотла. Бессонница сводила с ума, высасывая последние силы.

2021-й. Ковид выкашивал всё живое, забирая моих близких одного за другим. Ночь. Я читаю молитвы, губы шевелятся сами. Свеча мечется, как загнанная птица, не суля добра. За стеной папин кашель рвёт воздух, тяжёлый, надрывный. Господи, только не это. Судороги пришли — не спросили, не предупредили. Алло, скорая? Сделайте хоть что-нибудь! Ждите. Восемь часов ожидания — вечность. Гудки. Папа, ты слышишь? Дыши моими лёгкими, я отдам всё, только останься. Чёрный тюль опустился между мной и миром, навсегда. Он ушёл. Оставил одну. Наш мир рухнул в бездну — бездонную, молчаливую, как океан на дне ночи.

Спустя пол-года. Опять ночь — душная, не пускающая в сон. Молитвы вгрызались в бетон стен, ритмичные покачивания качали меня, как маятник, чтобы только не слышать собственного крика.

— Пойдём, — раздался шёпот, и чья-то рука протянулась ко мне. Ты улыбался с экрана, двигаясь в такт неслышной музыке. Идёшь? Куда? — спросила я себя. Туда, где нас только двое. Да, — ответила я, не раздумывая.

Мы проводили ночи напролёт — я и Любовь. Я одевала её в шелка, украшала жемчугами, писала стихи, рисовала  портреты. Двор был заперт, и ключ потерян. «Почему ты грустишь?» — спросила Любовь, склонив голову. Не знаю. На подоконнике колыхался бабушкин тюль — выцветший, безликий. За окном лето слепило, но не грело. «Может, выйдем?» — предложила я. «Вряд ли», — тихо ответила она и осеклась. «Встретимся на показе. Я буду в красном». Двери распахнулись с грохотом, сквозняк ворвался вихрем, выметая меня прочь.

Я шла, оглядываясь, жадно глотая свежий воздух. Телефон щёлкал селфи, оставляя во рту горечь. «Как ты?» — спросил твой голос, любопытный, как у ребёнка. «Нормально», — буркнула я. Навстречу шагала Любовь — красная, ослепительная, чуть высокомерная. Опустив глаза за тёмные стёкла очков, она махнула мне и прошла мимо. Я споткнулась — и толпа пронеслась надо мной, втаптывая мою суть в пыль, в ничтожество. Голоса кричали, перебивая друг друга, поучали, стыдили, а потом щёлкали по носу, тонули в собственной глупости, как в болоте.

— Пойдём, — раздался баритон, и рука снова протянулась. Я вцепилась в неё, зажмурилась изо всей силы. «Открой глаза, ты дома. Нас только двое», — прошептала Любовь. Я выдохнула, прижалась к тёплой груди, и вдруг поймала дежавю — липкое, тягучее, виноватое без вины. Ты грустишь? Нет. Закрой дверь на ключ. Мы никого не ждём. Пожалуйста. В нашем мире — только мы. Только ты и я. «Я знаю», — ответила Любовь....... Тени сомкнулись.

V