Доминиум. Глава IV

IV

– Мы вернемся на гору? – спрашивал Мэт уже за пределами Маяка, но попутчик, торопясь, упрямо безмолвствовал.

– Могу я хотя бы узнать ваше имя?

Тут господин негодующе остановился. Раздраженно глянув Мэту в лицо, он заявил:
– Я – Кловис.

– Я, конечно, понимаю, что вам не велели со мной разговаривать, но мне хотелось бы...

Прислужник Дако и слушать не хотел. Прыгая по шершавым камням, Кловис уходил все дальше, исчезая в тумане; выбора у Мэта снова не было – скоро рассеется эта дымка, начнется пытка снежной белизной. Так оно и произошло. Правда, где-то в глубине души – если душа все же существует – он надеялся, что декорации его уединения сменятся.   

Доминиум? Как все это понять? Надо снова провести вечность на этой ледяной площадке, чтобы более или менее свыкнуться с информацией. Как много мучающих вопросов! И самый главный из них: зачем он, Мэт Фостер, нужен этому всевластному демоноиду-бахвалу, хозяину Маяка? Неужели так, в сопровождении неразговорчивого эскорта, водят каждого, кто оказался здесь, – на беседы с установителем правил, который, видимо, сам никогда не отступает от них? Нет, не каждого. Задумавшись, Мэт сопоставил услышанное с увиденным. Перерожденных Дако освободил от страстей. Индивидуализма вообще нет. Где же все эти люди – перерожденные? Ответ показался Мэту настолько очевидным и шокирующим, что по его коже побежал холод ужаса, несмотря на действие седальгетика. Они – это молчаливые белолицые одинаковые работники в серых робах.

Сухо рассуждая и не поддаваясь пробивающимся эмоциям, Мэт сделал следующие выводы. Он – исключение из правила: ему, перерожденному, следовало стать одним из них, но что-то пошло не так. Поэтому он сохранил свою внешность, память. Поэтому его приветил Дако. Очевидно, какая-то ошибка, какую никто не мог ожидать, произошла между моментом, когда он только появился в Доминиуме, и моментом, когда перестала визжать игла. Но эту ошибку по какой-то причине не исправили.

Как бы то ни было, если главные догадки верны, положение Мэта исключительное. У Дако непонятные цели, связанные с ним. Но только с ним, больше ни с кем. Господин в коричневом обязательно вернется. Беседа внутри Маяка продолжится.

Еще долго Мэт возбужденно думал, повторял свои выводы, считая их личным достижением, верил, что его логика поможет раскрыть секреты Дако. Но умиротворенные черты горного величия успокоили его. На широкобоких снежных массивах играли золотистые волнообразные огни, хотя небо – клубящаяся серость – не пропускало никаких лучей, никакого света. Эти огни завораживали, рвали все логические цепи, нагнетали странную полудрему. Но ведь Дако сказал, что здесь нет потребности в сне. Дако... Людей, которым дается шанс начать новую идеальную жизнь, он превращает в зомбированных рабов. Перерожденные. Трагедия, скрывающаяся за этим словом, не сравнится ни с чем!..    

То ли седальгетик начинал по-настоящему действовать, то ли огни добились желаемого, растущий ком мыслей о белолицых работниках куда-то резко и безвозвратно исчез. К Мэту вернулось желание погрузиться в глубины своей памяти, откуда его громче и громче звали родные, но забытые чувства. Он закрыл глаза.

Мэт – студент университета. Никогда у него не было так много друзей, как в эти несколько лет непридуманного счастья. Учеба дается легко, деятельность кипит: театральная студия, музыкальная группа, дискуссионный клуб. Он ищет себя в политике, преподавании. Разбивает сердце он, а не ему. В библиотеке добросовестно пишет исследование, периодически стреляя глазками в сторону девушек с медицинского факультета. Они оборачиваются, смеются – словно хитрый взгляд щекочет им спины! Его длинные волосы и вельветовый пиджак, низкий голос и здравый сарказм очаровывают многих. Но Мэт учится быть одиноким серым волком, предпочитая не ввязываться в длительные отношения. Не боится, а просто не хочет. Он уверен в себе, доволен собой. Впереди головокружительная карьера, всеобщее признание. А пока высокие материи на буднях; немного выпивки, но много хорошей музыки по выходным. Отдых после работы – еще мудрейшие римляне сформулировали этот принцип.

Его научное исследование. Предмет особой гордости. Кропотливая работа с тонной материалов. Двести страниц текста в новеньком переплете. Ни у кого нет сомнений в том, что защита пройдет на ура. Ее день – счастливейший в жизни Мэта. Профессора хвалят, жмут руку, напутствуют. Друзья готовят подарки и большой праздник. Веселье продолжается всю ночь. А с утра начинается настоящая жизнь...

Сколько лет эти двести страниц пылятся где-то в архиве, никем не открываемые больше! Мэт пытается устроиться на работу в свой университет, но вакансий нет – по крайней мере, так ему говорят. Без привычной среды он внутренне сломлен. Идет в науку, через год бросает ее, разочаровавшись. У него нет денег на курсы, публикации и взятки. Старое психическое расстройство дает о себе знать. Его специальность не востребована. О чем он думал, выбирая ее? Он находит убогое место в конторке. Масса обязанностей и начальник-самодур. Никакого карьерного роста. Денег хватает только на то, чтобы расплатиться по долгам. Нет длинных волос, вельветового пиджака. Всеобщего признания тоже нет. Есть только промышленная окраина мегаполиса с едким смогом, получасовая дорога до конторки и злые лица там.

Мэт открыл глаза и долго глядел на горы. Золотистые огни пропали с их снежных красот. Несмотря на то что грандиозные виды ему ужасно надоели, он захотел рассмотреть каждый белый пласт, каждый доступный уголок, всякую вершину из сотен, находящихся впереди. Снега потустороннего мира сами по себе, определенно, пленяют особенной эстетикой – паранормальной, чернокнижной, пронизанной седыми тайнами незапамятных времен.

И он смотрел. Пристально, спокойно. Не надеясь заметить какое-либо движение в этой обмершей панораме. В горах обитают какие-то животные, птицы. Здесь же не было никого. Глубочайшая тишина, неодолимая статичность. Правда, где-то вдалеке Мэт различил красную точку, которая, казалось, шелохнулась пару раз. После того как она исчезла, он перестал думать о ней.      

– Нам пора.

Голос Кловиса зазвучал спустя месяцы или годы. Господин в коричневом снова спешил, а по шершавым камням, что полностью скрылись под обилием тумана, он проворно бежал, оставив Мэта позади. Последний не торопился. Нужно подготовить вопрос. Один вопрос, наиважнейший.

Маяк. Подъем. Дако снова стоял спиной к выходу на балкон. Теперь его глаза были похожи на змеиные, они изучили Мэта с ног до головы и жадно впились в лицо Фостера.

– В этот раз ты новой информации не услышишь. Я просто расскажу о человеческой свободе. О том, чем все на Земле обладают. О том, чего ни у кого на Земле нет. Свобода... Невозможно сосчитать афоризмы о ней, каждый философ – профессиональный или кухонный – хочет дать ей определение. Но нельзя объяснить то, что попросту не существует. Поэтому получается полная бессмыслица – например, у ваших просветителей. Да, свободы нет. На Земле. Посмотри на меня: я свободен. Моя воля создала целый мир, ни один закон – физический, писаный, старый, новый – не влияет на меня. Я знаю о том, что будет со мной через тысячелетия. И свое будущее сделаю я – вот свобода. На Земле вы только играете в ответственность и возможность выбора, но все это – узорная вуаль, прикрывающая убожество. Воля человека ограничена. Я не буду говорить про запреты родителей, требования педагогов и своенравие политиков. Главные ограничители – мораль и смерть. Ох уж эта мораль! Возлюби ближнего, подставь щеку, почитай. Делай добро, соблюдай, делись. Всюду повелительное наклонение в вашей морали. Представим, что есть поэт. Он хочет ночью залезть на чужой забор и сидеть на нем, так как чувствует: именно в этом месте придет вдохновение. Хочет просто сидеть. Свесить ноги и сочинять стихи. Если останется желание – сидеть и утром, и днем, целый день, два-три дня в созидательном коконе. Допустим, он залез. На заборе он – демиург, бог, творящий уникальное. И тут появляются сотни причин, по которым его сгонят. Сотни людей, которые сделают это, даже если он против. Демиурга обругают и стащат, потому что так не принято, нельзя. А если забор в собственности богемы, то демиурга еще и побьют. И эти люди будут думать, что он сумасшедший, а они свободные.   

Дако слегка улыбнулся. Пока он говорил, шевелились только его губы, все остальное сохраняло неподвижность. 

– Теперь про смерть. Нет, она не делает художником. Скорее – рабом неизбежности. Человек перешагивает границу зрелых лет и, оказавшись в сумрачном лесу, где он ком грязи, мечтающий стать наливным плодом, окончательно осознает конечность своего существования. И ею он начинает оправдывать массу поступков. Ею и догадками о том, что будет после смерти. Тут иллюстрации ни к чему. Рассмотрим другое. Каждый интеллигент хочет оставить о себе память в веках, каждый вор – больше награбить, каждый конформист – лучше выполнить свою работу, не подозревая, что он кирпич в стене, которая однажды рухнет. Отцы поучают своих детей, руководители распекают своих подчиненных, обыватели молятся и на вещи, и на богов, не видя, по сути, разницы. Так было всегда. Но почему? Ты скажешь, что они сами этого хотят. Свобода воли? Нет. Это смерть, подобно Александрийскому маяку, издалека освещает море возящихся и заставляет их возиться еще быстрее. Правила игры под названием «Жизнь» установила она. Кто-то на Земле это понимает, но большинство же – нет. Каждый думает, что обладает желаниями, ставит задачи и хочет успеть, будто на соревнованиях. Но там, где есть старт, финиш и общепризнанные правила, не идет речь о свободе воли. Как посмотрели бы на конькобежца, который во время забега достал бы тромбон и заиграл? Вот так и смотрят на всякого, кто не хочет успеть. Кто подсознательно не боится Александрийского маяка, но приветствует его как архаичное достояние. Ты можешь подумать: к чему весь этот монолог? Я объясню. В Доминиуме нет ограничителей, о которых я рассказал. Сейчас нет. Но они были бы, если бы тысячелетия назад я не вмешался. Перерожденные, не умея вести себя по-другому, распространяли бы на Трех Планетах мораль и страх повторной смерти с вытекающими из него псевдожеланиями. Разум сверхчеловека породил бы сверхзаблуждения, не воздействуй я на него. И, конечно же, сверхпроблемы. Я уверен, что Три Планеты постиг бы настоящий апокалипсис, если бы не мои правила. Потому что люди никогда не знали свободы и никогда не научатся пользоваться ею здесь. Вот причина, по которой я делаю то, что ты можешь посчитать слишком жестоким. Место перерождения... Пусть оно будет таким, какое сейчас, нежели исчезнет, сгинет в результате войны всех против всех. Твой вопрос. 

– Рассказывая все это, какие цели вы преследуете относительно меня?
– Сейчас я не буду отвечать.

Мэта уже потянуло к входу-отверстию. Он решил не сдаваться.

– Послушайте, вы установили правила и теперь сами не соблюдаете их! Какой тогда в них смысл!

Дако, словно мраморный монумент в жгуче-черном парике, никак не отреагировал. Но Мэт перестал двигаться. Долго они смотрели друг другу в глаза.

– Хорошо, я скажу. Ты нужен, чтобы сменить меня. Ты будешь управлять Доминиумом, когда я уйду.

ПРОДОЛЖЕНИЕ: http://stihi.ru/2026/07/03/93