Вечная сказка

Золушка

***

Я золушка без туфельки хрустальной,
без феи и без принца на балу.
Я знаю только жизни сон летальный,
стихи из сора, пепел и золу.

Я знаю только тыкву без кареты,
планету эту, взятую внаём,
и прелесть сна, фантазии и бреда,
как мы вдвоём под музыку плывём.

Я обойдусь горохом и фасолью,
не надо платья, туфелек и фей,
а только берег, где бегу босою,
и ты, у жизни вырванный трофей.

На волосах ромашковый веночек,
и нас кружит волшебный вальс-бостон...
Но стрелка уже близится к полночи.
Прощай, мечта, утопия, фантом.


***

Днём – золушка, мету, варю,
а вечерами я принцесса –
когда творю, парю, царю,
и нету сладостней процесса.

Когда на райском языке
поют мне птицы оглашенно,
и муза с дудочкой в руке –
как фея с палочкой волшебной.

Пусть я поставлю всё на кон,
зато – такой видали приз вы? –
Каретой мчит меня балкон
на бал, куда не каждый призван.

Пусть обвинят во всех грехах,
пусть мачеха-судьба ругает,
зато как образы в стихах
хрустальной туфелькой сверкают!

Я буду лучшей на балу
в своих высоких эмпиреях!
И рифмы – как шестёрка слуг
в расшитых золотом ливреях...

О не кончайся, сила чар,
дай вволю нагуляться бреду,
когда пробьёт полночный час
и в тыкву превратит карету.

Мой принц давно на облаках,
но бал Наташи, Маргариты
не умолкает нам в веках,
что против, жизнь, ни говори ты.

***

Посуду помыть – успеется,
пшено перебрать – потом,
душа моя ерепенится
на прозы командный тон,

что будто мачеха золушку
шпыняет меня с утра,
но пусть до заката солнышка
забот погребёт гора,

а я им в ответ: да ладно вам,
ночами пером скрипя,
и день начинаю с главного –
познать самоё себя.

Неприхотливая кухонька
поймёт, как мне дорога
моя хрустальная туфелька –
сверкающая строка.

Сама себе золушка, фея,
творю свой мир до зари,
и мне глубоко до фени
все принцы и короли.

Душа моя, пусть гуляет
надмирный вселенский бал,
а после Бог выставляет
мне самый высокий балл.

***

Познай себя – и можешь отправляться
на все четыре стороны на бал.
Но лишь себя нам следует бояться.
Блажен, кто глубоко там не копал.

Познай себя… но вглядываться в бездну
становится страшнее с каждым днём.
Когда-нибудь я в ней совсем исчезну,
охваченная внутренним огнём.

О дайте лучше просо, чечевицу,
так просто это всё перебирать,
чем стать кассандрой, пифией, провидцем,
самой себе осмелившись не врать.

Живи, как будто ты в преддверье рая,
взяв выше, чем возможно, ноту си,
как струны, жизнь свою перебирая,
и в зазеркалье глазом не коси.

***

Когда-нибудь в нежданный миг
она обрушится как ливень,
и ты узнаешь не из книг,
как стать на свете всех счастливей. 

Ты эту жажду утолишь,
себя почувствовав как в тоге,
поскольку люди – это лишь
ещё не выросшие боги.

Богиней мне уже не быть,
но богом, мастером и магом,
когда случалось полюбить,
я становилась шаг за шагом.

Пусть мне, услышав вальс-бостон,
в принцессу уж не превратиться,
но я колдую над листом
и воспаряю словно птица.

Пусть тыква, что в рядах куплю,
не превращается в карету,
но тот, кого я полюблю,
живым выходит из портрета.

В какой глуши или дали
ни был бы, выглядя убого –
любой в лучах чужой любви
сумеет превратиться в бога.

***

Я бежала как золушка с бала,
не успев уложиться в лимит.
Если б туфелька только пропала,
а не вовсе подмена планид.

Я привыкла к перловке на кухне,
и к тому, что все принцы – козлы,
но огонь в моём сердце не тухнет
и ему далеко до золы.

Всё чему-то нездешнему внемлю,
кашеваря и драя плиту...
Я ещё удивлю эту землю,
как заброшенный пень, расцвету.

Чёрт с ней с туфелькой или с красою,
пусть на ужин одна лишь фасоль.
Я б к тебе побежала босою,
как Русалочка или Ассоль.

Что-то высмотрю снова сегодня
в этих ясных пустых небесах...
То, что Бог до конца всё не отнял,
в свои святцы меня записав.

И зарыта волшебная тайна
в чечевицу и просо судьбы...
Но всё так же в душе я хрустальна
и всё так же глаза голубы.

***

Не с бала — с ярмарки уж еду,
успею ли до полночи?
И превращается карета
в карету скорой помощи.

А я ведь не дотанцевала,
как дверь забили досками,
и принца не доцеловала,
не нагляделась досыта.

Часы до полночи вдруг встали,
негаданно-непрошенно...
Купите туфельки хрусталик,
она ещё не ношена.

***

Живу, укрыта облачною дымкой,
но лишь стихи со мной закружат вальс –
в момент слетает шапка-невидимка
и становлюсь я видимой для вас.

Как будто фотовспышкою снимает
меня посланец облачных дорог...
Но это лишь для тех, кто понимает
и кто читать умеет между строк.

На краткий миг сверкающего бала
я отдаюсь как музыке словам...
Пробьёт двенадцать – и – как не бывало
меня такой, какой открылась вам.

Жизнь-мачеха опять текучку включит,
забудется дорога к небесам.
Но между строк лежит волшебный ключик,
которым вы откроете Сезам.


  Морозко



***

Как же мне не плакать? – спрашивали в сказке.               
Для того, чтоб плакать, тысяча причин.
Солнце улыбнётся из-за тучи-маски,
станет каждый повод еле различим.

Как же это мудро – солнечная пудра,
и причёску ветер сделал, растрепя.
Облака привычно разгоняю утром,
силою надежды увидать тебя.

– Как тебе, родная? – спросит Бог-Морозко. –
Хорошо ль, тепло ли сердцу твоему?
Мягко снег он стелет, только спать мне жёстко.
А когда-то было так, как никому.

И тогда он спросит тихо и устало:
– Что б тебе хотелось более всего?
Я отвечу: – Боже, Новый год мой старый,
старое верни мне, больше ничего.

***

Говорил мне, что я похожа
на Настеньку из «Морозко».
И голос такой был тоже,
и нежная, как берёзка.

Как быстро промчались годы.
Я стала давно другою.
В холодную непогоду
я греюсь своей строкою.

Спроси меня, Бог-Морозко:
«Тепло ль тебе?» – Да, тепло мне.
А всё до смешного просто –
тебя до сих пор я помню.

Ты назвал свою дочку Настя.
Я желаю вам много счастья.

***

Снег положит мне на голову
мягкую ладонь
и погладит щёку голую,
словно молодой.

Мириады ярких звёздочек
осенят чело.
Говорят, что лучше поздно, чем
вовсе ничего.

Ты снежком меня укутывай,
добрый дед Мороз,
сказка на земле покуда нас
держит словно трос.

Все мы словно дети малые
смотрим снизу ввысь,
шепчем робко запоздалое:
«Жизнь моя, зажгись!»


Снежная королева


***

Мой единственный и мой тайный,               
я проникну в твой мёрзлый край,
пусть не катаньем, так катаньем
на салазках, в каких был Кай.

В сне горячем, тобой согретым,
я врываюсь, от слёз слепа,
и взрываются все запреты,
разрушается скорлупа.

Слов молочность, алмазов млечность
я мешаю в своей крови
и холодное слово «Вечность»
заменяю на жар «Любви».

Не сковать речи рек морозом,
слышу всё, что ты говорил.
И опять расцветают розы,
что когда-то ты мне дарил.

***

Мой бедный мальчик, сам не свой,
с лицом невидящего Кая,
меня не слышит, вой не вой,
меж нами стужа вековая.

Но жизни трепетную треть,
как свечку, заслоня от ветра,
бреду к тебе, чтоб отогреть,
припав заплаканною Гердой.

И мне из вечной мерзлоты
сквозь сон, беспамятство и детство
проступят прежние черты,
прошепчут губы: наконец-то.

Благодарю тебя, мой друг,
за всё, что было так прекрасно,
за то, что в мире зим и вьюг
любила я не понапрасну,

за три десятка лет с тобой
неостужаемого пыла,
за жизнь и слёзы, свет и боль,
за то, что было так, как было.


Винни-Пух


***

Помню, в Сочи меня ты лечил:
я – с укутанным горлом до уха,
а у лампы уютной в ночи
ты читаешь мне вслух «Винни-Пуха».

Согревал на плите молоко,
охранял от напастей и бедствий...
Как мне было с тобою легко,
и тепло, и надёжно, как в детстве.

Я лежала, до колик смеясь.
Ты поил меня мёдом до пота.
Не роман, не случайная связь,
а очаг, доброта и забота.

Я впервые тогда поняла,
что родство и семья выше страсти.
И когда мгла за горло взяла –
как хотелось денёк тот украсть мне.

Мир — подарок, надёжный горшок,
хоть в нём нету давно уже мёда.
Пусть судьба нас сотрёт в порошок –
будет варево с пылу и с лёту.

«Что, уходите?», – спросит нас Бог,
как хозяин, скрывая усталость.
И ответишь, смешон и убог:
– а ещё разве что-то осталось?

Хм, пора гостю знать бы и честь,
не хорош наворачивать ложкой?..
Но коль в мире хоть что-нибудь есть –
я ещё задержусь на немножко.

***

Будущее – звезда,
недосягаемость гор.
Прошлое с нами всегда,
мы его носим как горб.

А настоящее – дух,
неуловимый предмет.
Как говорил Винни-Пух:
только что было – и нет.

Хоть говорил он про мёд,
суть только в нём он постиг,
ну да и ёжик поймёт,
что настоящее – миг.

Вот за него и держись,
как за горшочек пустой.
В нём вездесущая жизнь
сварит напиток густой.

Кто нас отыщет в золе
через мгновение лет?
Мы лишь гостим на земле.
Только что были – и нет… 


 Ёжик в тумане


***

Жить и жить себе внутри тумана,               
вместо денег звёздочки считать...
Вынет месяц ножик из кармана –
разрезать страницы и читать

в книге судеб, писанной вселенной,
чей глядит на нас печальный глаз,
чтобы в жизни, немощной и тленной,
стало легче нам от лунных ласк.

Плыть и плыть бездумно по теченью,
пока кто-то руку не подаст,
не напоит чаем нас с печеньем,
не обнимет в самый чёрный час.

Я не повторяю имя всуе,
писем не пишу тебе я, но
всю себя тебе я адресую –
прочитай хоть строчку перед сном.

Словно дети, друг от друга прячась,
прячемся от счастья – не беды...
Ведь любовь – единственная зрячесть,
всё другое – формы слепоты.

И куда судьба опять заманит,
где рассвет неясен и белёс...
Мы плывём, как ёжики в тумане,
ничего не видя из-за слёз.

***

Все мы немножко лошади,
плавающие в тумане.
Жизни свои положите,
сгинете, как в Тамани.

Все мы немножко лебеди,
только их в нас не видят.
Жить бы в любви и в лепете,
только ведь так не выйдет.

Месяцы точат ножики,
в руки кладётся камень...
Все мы немножко ёжики
с белыми узелками.

***

Ни с кем не по пути, и никого навстречу.
А те, кто рядом шёл, давно уже далече.
И в небе только месяца оскал.
А кто-то, может быть, пронзая взглядом вечер,
меня вот так всю жизнь свою искал.

Как жаждем мы всегда нездешнего обмана,
как ягоды с куста всевышнего гурмана,
далёких душ с пугающим родством.
И смерть моя как лошадь из тумана
выглядывает светлым божеством.

Услышит колыбельную мышонок,
и ёжика дождётся медвежонок,
я верю, наша встреча впереди.
И вечная разлука увяданья
перетекает в вечное свиданье
и в радость неизбывную в груди.