Про завистника

Жил на белом свете мальчик, как звать - не помню, допустим, Вася. всем бы хорош, только случилась с ним ещё во младенчестве беда.

Вот посадила его мама под окном за стол, стала макаронами кормить. А он кушает да в окошко поглядывает, как во дворе чёрный ворон и своему воронёнку червяков скармливает. Подумал тут наш Вася: “А у крылатого пацана макароны наверное, вкуснее!” И тут же засмеялся ворон по-колдовски, будто услышал мысль, вспорхнул с ветки и на прощанье скинул Васе на подоконник одного червяка. Червяк тот оказался пронырливый: с подоконника в тарелку с макаронами переполз и затаился, так что даже мама ничего не заметила, из тарелки – в васин рот, а оттуда, вместо того, чтобы в желудок соскользнуть и умереть, вскарабкался в мозги. Вырыл себе между извилинами норку, стал сладкие мозговые соки пить, пряничными детскими мыслями заедать, а на место них, как пчела в соты, свои, чёрные-вязкие складывать.

От этих подменных мыслей всё дурное семя, какое у Васи внутри было заложено, расцвело терниями и волчцами. Стало у него тело хилое – много ли силы из червяковых соков вырастет? – только глаза глубоко в глазницах бегают, всего алчут и рукам велят хватать, а руки колыхнутся и отвечают: “Мы, руки, – тощие старухи! Ничего ни у кого отобрать не властны!”

Так и завидовал Вася всем подряд попусту. Папе – что у него усы чёрные. Маме – что у неё бант красный. Младшему братику – что его все без слов понимают. Домашнему попугаю Листику – что ничего не понимает, а все слова выговаривает.

А как вышел Вася на дорогу – и того хуже стало. Позавидовал он самой дороге, что вперёд гладко стелется. Скале придорожной – что вверх остриём упирается и небу запрещает провисать. Небу – что легко. Земле – что беременна. Солнцу – что румянится и горит, себя не жалея. Луне – что отражённым светом сияет, а сама холодная и вечно молодая.

Видит тут Вася: выглядывает из расселины гном, Васины чёрные мысли подслушивает и аж покатывается со смеху. “Ах  ты, дурень!” – рассердился Вася. – Да был бы я таким маленьким и волшебным, как ты, я бы мысли не подслушивал до смеху, а сам бы их другим нашёптывал, чтобы невольно всё по-моему делали”. А гном ещё больше из земли высунулся, трясётся, языком дразнится как вдруг – шмяк – раздавил гнома мимо идущий великан. “Эх ты, каланча!” – кричит Вася, – Да был бы я таким огромным и сильным, как ты, я бы гномов не давил, а только под сапогом их держал, чтобы боялись и все сокровища мира мне открывали”.

Услышал великан васин голосок и хотел парня тоже раздавить – подумал, наверное, что это ещё один гном-выскочка чуть побольше первого. Как вдруг – дзынь! дзынь! –  бежит мимо пехотинец-скороход, на войну с саранчой торопится, лёгкая кольчуга на плечах позвякивает. Не успел великан на Васю ногу опустить, отвлёкся на звон – а Вася уже к крестоносцу метнулся: “Тьфу, ты, брякалка! Были бы у меня такие быстрые ноги, как у тебя, я бы не на войну с саранчой спешил, а к вечному миру, на молочные реки – кисельные берега”. Отмахнулся пехотинец и дальше побежал.

А с другой стороны дороги уже – скок-скок-скок! – другой пехотинец движется, ещё быстрее первого: отвоевал свой срок, трофеев не нажил, только в бою одну ногу потерял и теперь на пружинной механической ноге домой возвращается. Вася к нему: “Ох, ты, болванчик. Да кабы у меня хотя бы в одной ноге такая пружина была, я бы не домой скакал с пустыми руками, а на луну бы запрыгнул и все звёзды на удочку поймал!”. А пехотинец даже не отмахнулся – просто внимания не обратил, потому что скакал мимо храма да решил заскочить свечу Богу поставить. В благодарность, что в боях уцелел.

Видит тут Вася: сидит на паперти у храмового порога человечек не на живых ногах, не на механических – а вообще на колёсиках. Этот не воевал, а калекой стал по глупости: однажды зимой нахлебался дурмана и потерял сознание в сугробе, а ноги у него дрыгались-дрыгались, отморозились, хозяина не добудились – и пришлось им в загробный мир идти на поиски обогрева. Может, и теперь мертвецкими дорогами вслепую ходят: кто из добрых покойников мою сказку прочтёт, то пусть им тёплые носки подарит и путь к небесному свету укажет.

А бывший хозяин, стало быть, приделал себе вместо ног колёсики, нарядился в одежду с прорехами и сидит возле храма, где много добрых людей. Любая жалостливая бабушка к утрене пойдёт – обязательно кидает ему в прорехи то денежку, то конфету, то игрушку маленькую какую-нибудь.

Поглядел Вася на нищего – уж и не знает, чему завидовать. Протянул только: “Ловко ты, копилка, устроился, тебе и бежать никуда не надо!” А нищий ему: “Мальчик, подай копеечку Бога ради!”. И лицо пожалостливее скривил, так что в складках лба у него муха проснулась и взлетела.

Проследил Вася глазами за мухой, как та загоглину в воздухе описала и села на крышу храма, на самую маковку. А на маковке другой человек изображён: сам вроде нищего, почти до трусов раздетый, в царапинах, а посмотришь – всё тело у него сильнее золотого доспеха сияет. Посмотришь раз – совсем молодой, жить бы ему а жить, а иначе посмотришь – взгляд у него древнее земли и неба, и живёт он дольше самой жизни. Прикреплён он к крестовине, чтоб не упал – а кажется, что если его снять, то и пустая крестовина расколется, и храм вслед за ней в пыль рассыплется. “Эй, ты, пугало, – кричит Вася, аж горло дерёт, – ты зачем выше всех забрался, а одет хуже самого низкого?”

Ничего не ответил человек на крыше, только глаза у него стали будто бы ещё грустнее – и скатилось что-то с его лба Васе прямо на темечко: то чистая слеза, ли капля крови, то ли огненный лепесток, то ли это муха в божью коровку превратилась, пока на небо летала. Прожгло парня насквозь, и хлынули ему в глаза через ранку все красоты мира, а в уши – все песни, сказки и шутки, какие на свете есть. Всё хочется увидеть, услышать, поглотить, повсюду что-то такое есть, чем Вася обделён. Стоит он так и не знает, куда податься, тянет его со страшной силой на все четыре стороны сразу. Чтобы в мелкую щепу не рассыпаться, пальцами ног упёрся он в землю, руками кверху раскорячился и за облака схватился. Тело у него от горячей похоти в жилах, потемнело и коростой покрылось. Стал Вася раскидистым деревом.

Стоит оно  у большой дороги, глазами-сучками по сторонам смотрит и всё подмечает, что близ дороги происходит: у какого рыцаря меч самый острый и блестящий, у какой птицы оперение самое пышное и лёгкое, у какой машины колёса самые большие и быстрые, у какой девушки ленты в волосах самые яркие. И на всех встречных ветвями шумит, будто издевается. Чем больше народу по дороге пройдёт, тем быстрее набухают на дереве большие почки, а потом лопаются - и падает с дерева вместо плодов всё, что оно видело. Только у птиц крылья свалявшиеся и отяжелелые, будто мазутом выпачканы или из чугуна выкованы, мечи – вроде старых бананов с одного удара вянут, а ленточи и разные украшения вроде червей расползаются, если попытаться их с земли подобрать. Говорят, один столяр из древесины того дерева вытесал деревянного человечка, а тот из дома все ценности вынес и с бродячим цирком сбежал. И так от всех даров дерева – один срам получается.

В одной ветви сжимает дерево пойманное облако и выжимает оттуда на себя горючий дождь, а внутри облака, как в гнилой картофелине червь гуляет.

И что же дальше? Неужели такой скверный конец у сказки? Нет, не конец, а только начало. Проклятое дерево и по сей день на том же месте судьбу караулит, Будем надеяться, что однажды выйдет солнце правды, червя из тучи выкурит и иссушит – тогда пойдёт другой дождь, тот, что целебнее горной ледниковой воды. Станет дерево белее берёзы, чище костей мучеников. И расскажет миру, как зовут того, кто на крыше храма был и первым по завистнику чистую слезу пролил. Может, и не так долго настоящего конца ждать, если найдётся и у нас хотя бы по одной чистой слезе по себе и друг по другу.