Выпавший из общего времени

Магнус Айзенвальд держал в руках виноградную гроздь и не мог поднести её ко рту.
Не потому, что рука ослабла — рука была крепка, шестьдесят два года не согнули её сверх меры. Дело было в промежутке. Между желанием съесть виноградину и самим движением губ теперь пролегала пропасть, которую нужно было переходить вброд, и с каждым разом брод делался глубже. Он опустил гроздь обратно в миску и стал смотреть, как за окном его дома, стоящего на окраине городка Клостернойбург, снег ложится на виноградники, укрытые к зиме соломой.
Всё началось три весны назад — если слово «началось» ещё имело какой-то смысл для человека в его положении. Магнус был звонарём при церкви святого Леопольда, и должность эта дала ему больше, чем прокорм. Она дала ему слух. Особенный слух — на промежутки. Тридцать лет он раскачивал большой колокол, и тридцать лет прислушивался к тому, что происходит между двумя ударами. Удар был груб, понятен, его слышали все. А вот что творилось в паузе — в той протяжённой, гудящей, оседающей паузе, — знал только он. Там, в остывающем гуле бронзы, что-то жило и умирало, и рождалось снова, и он однажды имел неосторожность прислушаться слишком внимательно.
Прислушался — и услышал стык. Тот самый стык, которым одно мгновение пристыковывается к следующему. И, услыхав его однажды, уже не мог перестать видеть, как нитка тянется, как узелок вяжется, как ткань дня сшивается на живую руку из отдельных лоскутов, ни один из которых не касается другого.
С той поры он выпал.
Не умер, о нет. Дышал, ел — когда удавалось перейти брод, — топил печь, отвечал на приветствия соседей. Но всё это он делал уже вдогонку. Мир совершал движение, а Магнус подхватывал его отзвук, как подхватывают эхо в ущелье, зная, что того, кто крикнул, давно нет на том месте, откуда донёсся крик. Соседи здоровались с ним из сегодняшнего дня. Он отвечал им из некоторого «уже прошедшего», из тонкой каёмки времени, что осталась после того, как настоящее прокатилось дальше без него.
К нему стал захаживать один человек. Звали его Ортенций — не то бродячий лекарь, не то беглый монах или солдат, не то три сразу, ибо в лице его сходилось несоединимое: кроткая улыбка причастника и холодный, обшаривающий взгляд того, кто привык резать по живому. Ортенций пришёл впервые за настойкой от бессонницы, а остался беседовать, ибо звонарь оказался единственным в округе, кто не спешил жить.
— Ты болен временем, — сказал ему Ортенций однажды вечером, грея озябшие пальцы над печью. — Я видел такое. Раз видел, в горах Каринтии, у одного пастуха. Он тоже перестал совпадать с солнцем. Вставал, когда все ложились, и всё смотрел на овец так, будто пересчитывал не их, а секунды, которые они прожуют до заката.
— И что с ним сталось?
— Ничего дурного. Просто однажды соседи заметили, что он сидит на камне и улыбается. Три дня сидел. На четвёртый его похоронили, а он всё улыбался. Гроб пришлось заколотить поскорее.
Магнус спокойно кивнул, будто ему рассказали о рыбном улове. Мысль о собственной смерти давно не задевала его — по той причине, что смерть, как он теперь понимал, была единственным, что не имело промежутка. Смерть была цельной. Ни до, ни после — только она сама, налитая до краёв, тяжёлая, как остановившийся колокол. Он даже ждал её с чувством похожим на зависть: наконец-то пожалует нечто, что не придётся догонять.
— Скажи мне, лекарь, — проговорил он, — ты режешь людей. Вскрываешь нарывы, вправляешь кости. Скажи: когда нож входит в живую плоть, есть ли между болью и криком промежуток?
Ортенций замер. Улыбка причастника сползла, остался один голый взгляд.
— Есть, — сказал он тихо. — Малый. Но есть. Человек уже разрезан, а кричать ещё не начал. И вот в этот-то миг он весь тут. Целиком. Я на этот миг и охочусь, звонарь. Ради него режу. Только в нём человек и бывает настоящим — когда боль уже случилась, а слово о ней ещё не сложилось. После — он врёт. До — он спит. А в этом промежутке — он есть.
Магнус посмотрел на гостя долгим взглядом. Оказывается, они оба слушали одно и то же — только с разных берегов. Ортенций стоял на берегу жизни и ловил в промежутке остаток живого. А сам он стоял на другом берегу, и тот же самый промежуток раскрылся под ним, как полынья, и поглотил его целиком.
— Ты думаешь, я болен, — сказал Магнус. — А я думаю, что я — выздоровел. Что все вокруг больны сном, а мне одному сняли повязку с глаз, и теперь я вижу, как оно состыковано. Только вот беда: кто увидел шов, тому уже не надеть рубаху обратно.
За окном колокол соседней обители пробил вечерню. Магнус слушал не удары — слушал, как гул растворяется, как звук сходит на нет, как между «есть» и «нет» тянется та бесконечно делимая полоса, где, по слухам древних, и живёт Тот, о ком не говорят вслух. Ему вспомнилось вычитанное давно, ещё в юности, когда он ходил в грамотеях при монастыре: будто мир держится не на семи столпах и не на трёх китах, а на одном тонком гвозде, вбитом в самую сердцевину ночи, и стоит гвоздю выпасть — всё сущее расползётся, как непрошитый сноп. Он тогда посмеялся. Теперь не смеялся. Теперь он этот гвоздь, кажется, нащупал — и обнаружил, что стоит рядом с ним, снаружи, там, где ни сноп, ни гвоздь его уже не касаются.
— А хочешь, — вдруг спросил Ортенций, и в голосе его прорезалась дрожь искусителя, — я тебя вылечу? Верну в общий сон? У меня есть травы. Дурман, белена, ещё кое-что, что не растет в здешних краях. Выпьешь — и промежутки закроются. Состыковок не увидишь. Будешь жить, как все: не помня утра к полудню, не зная вечера в обед. Счастливо. Слепо. Как овца, что не считает секунд.
Магнус долго молчал. За окном снег валил гуще, укрывая соломенные шапки лоз, и в этом падении не было ни начала, ни конца — каждая снежинка была сама себе год, сама себе век, ложилась и таяла, и следующая была никак не связана с предыдущей.
— Нет, — сказал наконец звонарь. — Знаешь, отчего нет? Тот пастух в Каринтии — он ведь улыбался три дня. Ты сам сказал. Соседи испугались и заколотили гроб. А может, он оттого и улыбался, что перед самым концом промежутки-то и сомкнулись. Что смерть — она как раз и есть возвращение в сон, только уже насовсем. И он это увидел заранее. Увидел, что зверь, на спине которого мы все едем, однажды остановится, ляжет, — и тогда уже неважно, считал ты его дыхание или нет. Все окажутся в одном стойле.
Ортенций поднялся, накинул плащ. Лицо его снова затворилось той двойной личиной — кроткий рот, режущий взгляд.
— Стало быть, будешь ждать, — сказал он.
— Буду смотреть, — поправил Магнус. — Разница малая, но она есть. Как между болью и криком.
Лекарь ушёл в снег, и снег принял его так же мягко, как принимал лозы, — не отметив ни прихода, ни ухода. Магнус остался один. Он снова взял виноградную гроздь. И на этот раз — не заметив, как это вышло, будто кто-то другой сделал это за него в том сегодняшнем дне, куда ему не было входа, — поднёс виноградину к губам и раскусил.
Сладость дошла до него с опозданием. Уже после того, как ягода была съедена, вкус её осторожно постучался откуда-то из недавнего прошлого — вежливый, тихий, как гость, что боится потревожить хозяина. Магнус закрыл глаза и стал воспринимать этот запоздалый вкус, как воспринимал затихающий гул колокола. И в самой глубине этого послевкусия, в той крохотной полынье между «было» и «нет больше», ему почудилось на миг, что кто-то огромный и медленный смотрит на него оттуда — терпеливо, без укора, как смотрят на клетку, что отбилась от тела, но всё ещё живую, всё ещё дышащую, всё ещё числящую себя частью чего-то большего.
Снег шёл. Колокол затих. Магнус сидел у окна, выпавший из общего времени, и ощущал во рту вкус того, чего уже не было.