ИстерИно

Аарон Армагеддонский armageddonsky.ru phiduality.com phiduality.ru

ИстерИно

МордЛярды   просРанные   в нарды
Лишь бесПокоят  маЛостью  на кон
И демон обНуления   на карте   в Ворде
Копи Лювака  Чашей Веры  ру бекон

История Истерина

Его звали Истерин. Имя это не было дано ему при рождении — оно приклеилось позже, когда кто-то из журналистов, кажется, случайно оговорился в прямом эфире, соединив «истерику» и «доктрину». Получилось точно. Так его и запомнили. Сам он, разумеется, требовал называть себя полным именем — с отчеством, с титулом, с регалиями, которыми оброс за десятилетия — но за глаза все говорили просто: Истерин. И никто не улыбался, потому что слово это не было смешным. Оно было диагнозом.

Снаружи он был монолитом. Именно так — монолитом с нимбом. Высокий, прямой, с тяжёлым подбородком и голосом, который не просил, а ставил перед фактом. На трибуне он стоял как скала, и микрофон перед ним казался излишним: казалось, он мог бы говорить и без него, одним напряжением воли. Его нимб — это не метафора. Пресс-служба работала так, что свет на всех официальных снимках ложился вокруг его головы ровным серебристым ореолом. Верующие старушки крестились, когда он проходил. Молодые карьеристы учились у него держать паузу. Враги боялись. Союзники… союзников у него не было. Были только те, кто ещё не стал врагом.

Но внутри, под этим гранитным панцирем, жила тихая, никогда не затихающая истерика. Она не имела ничего общего с криком или слезами — Истерин никогда не кричал, никогда не плакал. Его истерика была беззвучной, как вибрация, которая передаётся по металлу, когда где-то глубоко внутри конструкции образовалась трещина, и теперь всё здание, ещё не рухнув, уже поёт от напряжения.

Трещина эта возникла давно. Ещё когда он был не Истериным, а просто мальчиком из хорошей семьи, который никак не мог понять, зачем он здесь. Не зачем он в этой комнате, в этом городе, в этой стране — а зачем вообще. Какова целесообразность его существования? В чём его смысл среди многообразия окружающего мира, среди мириадов других жизней, других сознаний, других истин? Мальчик спрашивал об этом учителей — ему отвечали цитатами. Он спрашивал родителей — ему говорили о долге и карьере. Он спрашивал священника — тот говорил о Боге, но как-то неубедительно, словно сам уже не верил. И тогда мальчик решил: если нельзя найти ответ, можно стать ответом. Нужно сделаться таким, чтобы вопрос отпал сам собой. Если ты — монолит, кто спросит тебя о смысле? Монолиты не спрашивают. Им поклоняются.

Так он стал политиком. Политика — единственная профессия, где отсутствие внутреннего содержания может быть компенсировано избытком внешней формы. Истерин строил себя, как строят крепость: снаружи неприступные стены, внутри — пустота. Он овладел искусством говорить много и ни о чём, так что слушатели расходились с чувством глубокого удовлетворения, не будучи в состоянии пересказать ни одной его мысли. Он научился смотреть на собеседника так, что тот чувствовал себя избранным, хотя на самом деле Истерин смотрел сквозь него — в ту самую пустоту, которая была его единственной подлинной родиной.

Он побеждал на выборах, подавлял оппозицию, переписывал законы, менял конституцию — и с каждым новым триумфом тихая истерика внутри становилась громче. Потому что каждый новый пост, каждый новый титул, каждый новый орден на лацкане пиджака задавал один и тот же проклятый вопрос: «Ну а теперь? Теперь ты знаешь, зачем ты?» И ответа не было. И быть не могло.

Власть, которую он накопил, была колоссальной. Но власть — это отношение, а он не умел быть в отношении. Он мог быть только над или под. С теми, кто был под ним, он обращался как с функциями: ты делаешь то, ты делаешь это, ты свободен. С теми, кто был над ним, — а над ним не было никого, кроме его собственного страха, — он обращался как с угрозой и уничтожал. Равных он не признавал, потому что признать равного значило бы признать, что возможен диалог, возможна встреча, возможна истина, рождающаяся между двумя. А этого он боялся больше всего.

Истина как отношение — это то, что он интуитивно отверг ещё в юности и продолжал отвергать всю жизнь. Для него истина должна была быть монолитной, единственной, его собственной — или не быть вовсе. Но поскольку монолитная истина, не подтверждённая резонансом с другим сознанием, всегда оказывается фикцией, он жил в мире фикций, которые сам создавал и в которые сам почти верил.

Окружающий мир был для него не многообразием живых существ и событий, а декорацией, которую нужно контролировать. Люди — статистами. Истина — тем, что он скажет на следующем брифинге. Но в редкие минуты тишины, когда нимб гасили софиты и охрана удалялась в соседнюю комнату, он оставался один. И тогда трещина начинала петь. Он садился в кресло, смотрел в стену и чувствовал, как внутри всё дрожит. Не от страха, не от гнева — от совершенной, абсолютной бессмысленности всего, что он делал.

Однажды его спросили — это было давно, на заре карьеры, ещё до нимба, — что он считает главным достижением своей жизни. Он тогда не нашёлся что ответить. С тех пор прошло тридцать лет, и ответа по-прежнему не было. Вместо ответа он построил империю. Вместо смысла — рейтинг. Вместо истины — монолит. И вот теперь, когда империя достигла пределов, рейтинг зашкаливал, а монолит, казалось, был вечен, — трещина внутри него разрослась до того, что он перестал спать.

Он вызывал врачей. Те прописывали таблетки. Он вызывал философов — те говорили о Платоне и Хайдеггере, но он слышал только шум. Он оставался один. И чем старше он становился, тем яснее понимал: вся его жизнь была попыткой убежать от вопроса, на который нет ответа у того, кто не умеет вступать в отношение. Истина — не в нём. Истина — не в мире отдельно от него. Истина — в резонансе, в встрече, в любви, в диалоге, в том, что происходит между. А у него не было «между». У него было только «я» и «они», и между ними — бетон.

Последние годы он провёл в своём дворце, окружённый охраной, секретарями, просителями и портретами самого себя. Он всё ещё появлялся на публике, всё ещё излучал монолитную уверенность, и нимб всё ещё сиял над его сединами. Но внутри уже не было даже истерики — была только усталость. Тихая, как дно колодца.

Он умер ночью, один. Врачи сказали — сердце. Но те, кто знал его ближе (а знали его немногие, и то лишь по касательной), говорили другое: он умер от невозможности ответить. Вопрос, который он заглушал всю жизнь, в конце концов оказался громче всех его речей.

На похоронах говорили речи. Нимб отключили — не было уже того света, что падал правильно. Монолит лежал в гробу, и никто не плакал. Только одна старушка, из тех, что когда-то крестилась при его появлении, прошептала: «Истерика… тихая… как же ты маялся». И никто её не поправил.

А мир, многообразие которого он так и не сумел впустить в себя, продолжал жить. Где-то влюблённые смотрели на одну луну и находили в этом резонанс. Где-то учёный, склонившись над формулой, чувствовал, как истина вдруг откликается изнутри уравнения. Где-то ребёнок спрашивал мать: «Зачем мы живём?» — и мать, не зная ответа, обнимала его, и в этом объятии ответ был. Истина продолжала случаться — между, в отношении, в событии встречи. А монолит лежал под землёй, и трещина в нём наконец-то замолчала. Потому что некому стало её слушать.


HysterIna
Aaron Armageddon

SnoutBilliards shAt in backgammon
Only diSturb with pittAnce on the stake
And the demon of Nullity on a card in Word
Kopi Luwak with the Chalice of Faith ru bacon


The Story of Hysterin

His name was Hysterin. The name wasn't given to him at birth — it stuck later, when one of the journalists, it seems, accidentally misspoke during a live broadcast, linking "hysteria" and "doctrine." It came out exact. That's how he was remembered. He himself, naturally, demanded to be called by his full name — with his patronymic, with his title, with all the regalia he had accumulated over the decades — but behind his back everyone said simply: Hysterin. And no one smiled, because the word wasn't funny. It was a diagnosis.

From the outside he was a monolith. Exactly that — a monolith with a halo. Tall, straight, with a heavy jaw and a voice that never asked but stated as fact. He stood at the podium like a cliff, and the microphone before him seemed superfluous: it seemed he could have spoken without it, through sheer force of will. His halo — that is not a metaphor. The press service operated so that in all the official photographs the light fell around his head in an even, silvery aureole. Devout old women crossed themselves when he walked by. Young careerists learned from him how to hold a pause. His enemies feared him. His allies… he had no allies. There were only those who had not yet become enemies.

But inside, beneath that granite shell, lived a quiet, never-silent hysteria. It had nothing in common with shouting or tears — Hysterin never shouted, never wept. His hysteria was soundless, like a vibration transmitted through metal when somewhere deep within a structure a crack has formed, and now the whole edifice, not yet collapsed, is already singing from the strain.

That crack had appeared long ago. Back when he was not Hysterin yet, but simply a boy from a good family who could not understand why he was here. Not why he was in this room, in this city, in this country — but why at all. What was the purpose of his existence? What was his meaning amidst the manifoldness of the surrounding world, amidst myriads of other lives, other consciousnesses, other truths? The boy asked his teachers — they answered him with quotations. He asked his parents — they spoke of duty and career. He asked a priest — the priest spoke of God, but somehow unconvincingly, as if he himself no longer believed. And then the boy decided: if one cannot find the answer, one can become the answer. One must become such that the question falls away on its own. If you are a monolith, who will ask you about meaning? Monoliths are not asked. They are worshipped.

That's how he became a politician. Politics — the only profession where an absence of inner content can be compensated by an excess of outer form. Hysterin built himself the way a fortress is built: impenetrable walls on the outside, void on the inside. He mastered the art of speaking much and saying nothing, so that listeners dispersed with a feeling of deep satisfaction, unable to retell a single one of his thoughts. He learned to look at an interlocutor in such a way that the person felt chosen, although in reality Hysterin was looking through him — into that very void that was his only genuine homeland.

He won elections, crushed the opposition, rewrote laws, amended the constitution — and with each new triumph the quiet hysteria within grew louder. Because each new post, each new title, each new medal on his lapel posed the same cursed question: "Well, and now? Do you know now what you're for?" And there was no answer. And there could be none.

The power he amassed was colossal. But power is a relation, and he did not know how to be in relation. He could only be above or below. With those who were below him, he dealt as with functions: you do this, you do that, you are free. With those who were above him — and there was no one above him except his own fear — he dealt as with a threat and destroyed them. He acknowledged no equals, because acknowledging an equal would mean acknowledging that a dialogue is possible, that an encounter is possible, that there is a truth born between two. And that was what he feared most of all.

Truth as relation — that was what he had intuitively rejected in his youth and continued to reject all his life. For him, truth had to be monolithic, singular, his own — or not be at all. But since monolithic truth, unconfirmed by resonance with another consciousness, always turns out to be a fiction, he lived in a world of fictions that he himself created and in which he himself almost believed.

The surrounding world was for him not a manifoldness of living beings and events, but a set piece to be controlled. People — extras. Truth — whatever he would say at the next briefing. But in rare moments of silence, when the halo was extinguished by the floodlights and the guards withdrew to the neighbouring room, he remained alone. And then the crack would begin to sing. He would sit in his armchair, stare at the wall, and feel everything inside him trembling. Not from fear, not from anger — from the perfect, absolute meaninglessness of everything he had done.

Once he was asked — it was long ago, at the dawn of his career, before the halo — what he considered the chief achievement of his life. He could not find an answer then. Thirty years had passed since, and still there was no answer. Instead of an answer, he built an empire. Instead of meaning — a rating. Instead of truth — a monolith. And now, when the empire had reached its limits, the rating was off the charts, and the monolith seemed eternal — the crack inside him had grown so vast that he stopped sleeping.

He summoned doctors. They prescribed pills. He summoned philosophers — they spoke of Plato and Heidegger, but all he heard was noise. He remained alone. And the older he grew, the clearer he understood: his whole life had been an attempt to run from a question that has no answer for one who cannot enter into relation. Truth is not in him. Truth is not in the world separately from him. Truth is in resonance, in encounter, in love, in dialogue, in that which happens between. And he had no "between." He only had "I" and "them," and between them — concrete.

His final years he spent in his palace, surrounded by guards, secretaries, petitioners, and portraits of himself. He still appeared in public, still radiated monolithic confidence, and the halo still shone above his greying hair. But inside, there was no longer even hysteria — there was only weariness. Quiet, like the bottom of a well.

He died at night, alone. The doctors said — heart. But those who knew him more closely (and few knew him, and even then only tangentially) said something else: he died of the impossibility of answering. The question he had muffled all his life proved, in the end, louder than all his speeches.

At the funeral, speeches were made. The halo was switched off — that light which used to fall just right was no longer there. The monolith lay in the coffin, and no one wept. Only one old woman, one of those who once crossed herself at his appearance, whispered: "Hysteria… quiet… how you suffered." And no one corrected her.

And the world, whose manifoldness he had never managed to let into himself, went on living. Somewhere, lovers looked at the same moon and found resonance in it. Somewhere, a scientist, bent over an equation, felt truth suddenly answer from within the formula. Somewhere, a child asked his mother: "What do we live for?" — and the mother, not knowing the answer, embraced him, and in that embrace there was an answer. Truth kept happening — between, in relation, in the event of encounter. And the monolith lay underground, and the crack in him at last fell silent. Because there was no one left to hear it.