Отзыв на Селену черновик

«Селена и другие» — пьеса яркая, динамичная, безусловно, талантливая, в силу её многослойности, предполагающей бесконечное разгадывание и интерпретации. Текст балансирует на тонкой грани между легендой и её разоблачением, чем создаётся особое драматическое напряжение. Автор не просто предлагает идеализированный взгляд на феномен любви между взрослеющими юношами, находящимися в процессе сепарации от властных матерей, и зрелыми одинокими женщинами – «Селенами и другими» богинями, например, Афродитой в отношениях с Адонисом, Артемидой – с Актеоном, Цирцеей – с Телемахом, и т.д., будто самой природой предназначенными для страстного наставничества в любви, а делает сюжет предметом  поиска самого механизма создания романтического мифа.
Произведение тяготеет к трагифарсу. Пьеса насыщена абсурдными ситуациями и неожиданными поворотами сюжета. В ней есть элементы, вызывающие одновременно и сочувствие, и смех (иногда с горчинкой), нередко приправленные «испанским стыдом». Всё это подкреплено остроумными диалогами весьма гротескных персонажей. Трагикомизм здесь служит не столько для развлечения, сколько для усиления воздействия на зрителя. Эффект смеха сквозь слёзы позволяет автору показать, насколько нелепы и одновременно печальны многие стороны нашей жизни. Ирония приближает пьесу к зрителю, делает историю ощутимой и понятной, оставляя чувство недосказанности, недопро;житости и желание «закрыть гештальты» героев. Пьеса, оставив чувство голода после эмоционального насыщения, способна вызывать широкий чувственный отклик: от негодования и грусти до сопереживания и надежды. Создание этого диссонирующего резонанса и есть одна из главных задач искусства – пробуждать чувства, заставлять сомневаться, проживать, избегать, подражать – в общем, жить полной жизнью.
Особенно хочется выделить именно гротескную составляющую пьесы, которая работает в двух противоположных направлениях, создавая эффект смысловой двойственности. С одной стороны, она является инструментом деконструкции романтической иллюзии, будто бы доминирующей на переднем плане. Гротескные приёмы в этом случае демистифицируют возвышенную легенду, превращая её в сатирический эпикриз. В структуре пьесы реальность переплетается с фантазией, драматические сцены соседствуют с элементами фарса. Двойное пространство, параллельные миры, сдвиг во времени — классические приёмы гротескного повествования. Ирония автора становится основным инструментом разрушения созданного им же мифа. Через вычурные ситуации (бафос) и гиперболизированные характеры создаётся идеализированный «бред» персонажей, где реальность в их сознании трансформируется из желаемой в невыносимую – и наоборот. Пародийный эффект достигается за счёт контраста между возвышенной лирикой и бытовой реальностью, между высокими и реальными мотивами героев.
«Селена и другие» – уникальный пример художественного формообразования с помощью двойственной природы гротеска, используемого не только для разоблачения мифа, но и для мистификации действительности. Гротескные элементы воспринимаются в этом случае не как инструмент социальной критики, а как способ создания романтической легенды. Наглядные механизмы мистификации отражаются в образе Селены, обитающей одновременно в нескольких ролевых плоскостях – реального персонажа, мистический символа и как проекция романтических мечтаний. Селена в пьесе — не столько характер, сколько функция. Она переключает регистры восприятия, задавая настроение. Именно эта способность менять ракурс делает её главным проводником гротеска. Она появляется на границе пафоса, переходящего в бафос. Преувеличенная до недосягаемости красота Селены, утрированная глубина чувств, возвышение тривиальной любовной истории до космического масштаба, использование поэтической речи, введение элементов мистики, создание атмосферы недосказанности, суггестивного давления (внушение о телестезии) – с помощью таких стилистических приёмов автор создаёт ощущение мистико-комической предначертанности сущего.
Таким образом, гротеск в пьесе выступает и как инструмент критического осмысления действительности, и как способ создания романтической мифологии, где реальные события, с одной стороны, намеренно преобразуются в возвышенную легенду, а с другой – демистифицируются, высмеиваются и уплощаются, но всё же выводятся в финале на высокую ноту. Автор использует гротеск как крутящийся волчок, способный подсвечивать то одну, то другую сторону романтической истории, её неоднозначную природу через призму сатирического и сакрального осмысления. И эта двойственность обеспечивает сногсшибательный эффект.

Образ Ольги – центральный элемент гротескной структуры пьесы, где серьёзное и смешное, искреннее и наигранное существуют в неразрывном единстве. Её характер – воплощение авторского взгляда на природу человеческих отношений, где любовь, страсть и желание контролировать переплетаются в причудливый узор неразрешимых коллизий. Она, как и Селена, существует в нескольких ипостасях одновременно: как жена психотерапевта и уверенная в себе любящая и любимая женщина; как романтическая натура, способная на сколь возвышенные, столь безалаберные чувства и, наконец, как мечта, сказка, «женщина без возраста».
В её образе особенно ярко проявляется главная идея пьесы: исследование границ между реальностью и иллюзией, между искренностью и игрой, что создаёт уникальный художественный эффект, заставляющий зрителя одновременно смеяться и сопереживать. Вычурная театральность поведения Ольги и Сергея становится ключевым инструментом создания гротескного эффекта в пьесе. Появление Ольги в кафе в широкополой шляпе, которую она, снимая, прикладывает к груди с рыцарским поклоном, подача кофе балеринами на пуантах – это не просто эксцентрика, а целая философия существования. Что характерно, в эпилоге фигурирует шапка Сергея. Он рассказывает, как сдёрнул с себя её перед тем, как поздороваться с Ольгой в начале знакомства. Ольга в своей реплике называет это «сакрализующим жестом». Шляпа, шапка выступают, возможно, в качестве маски театральности и как способ дистанцироваться от реальности. Она может символизировать знак власти и контроля над ситуацией. С другой стороны, это – элемент игры, символ защиты и «прикрытия» истинных мотивов – как способ существования в мире условностей. Пришить Селену – отколовшуюся половинку Луны, к половинке Андрея – ещё один жест-процедура. В сумочке Ольги только чёрные нитки. Что это? Чёрная ревность, которую Сергей готов прошить серебром, к зарождающимся отношениям тридцатилетней Селены и юного Андрея? Наигранно искренний порыв Ольги, озабоченной несклеенными половинками, выглядит как издёвка. Ольга будто заранее знает, какими болезненными будут отношения у пары, темпорально замещающей её и Сергея. Отсюда этот порыв – слишком буквальный или слишком метафоричный, в ответ на слишком сложный вопрос. И тем сильнее впечатление, которое он производит. 
Стоит отметить этический нерв пьесы. Он рождается в конфликте между поступками героев и жёсткими рамками общественной нормы. Ольга искренне верит, что переживает любовь всей своей жизни (пусть не единственную), в то время как обе матери фигурально готовы пойти на убийство. Сам язык пьесы подчёркивает, что в социальном измерении эта история заведомо осуждаема. Возникает вопрос: где та граница между правом художника выносить подобный опыт на сцену и ответственностью перед живыми людьми, чьи судьбы могут перекликаться с канвой сюжета. Автор не судит героиню, показывая, как самообман и мифологизация мотивов "влюблённых" могут стать не менее разрушительными, чем осознанная жестокость их антагонистов. Необходимо коснуться намеренно снижающих регистров в пьесе, а именно использование нарочито грубых, порой «сальных» намёков («посох», «местная ширинка», «большое достоинство», «менять шлюпки». Думаю, это сделано не только ради правдивости и отзеркаливания самой жизни, но и в качестве этического инструмента. Драматург намеренно снижает романтический пафос, который тут же трансформируется в бафос социальной карикатуры. На мой взгляд, это делается с целью прервать зрительское сочувствие. Если бы пьеса говорила только высоким стилем, публике не оставалось бы ничего, кроме как сопереживать героям. Вульгарный сленг заставляет почувствовать неловкость (испанский стыд) и начать анализировать ситуацию.
Поэзия в пьесе также является механизмом создания и разоблачения мифа. Через возвышенную речь герои пытаются придать своим чувствам абсолютный масштаб. Но автор не позволяет этой поэтике звучать без сопротивления. Она постоянно сталкивается с грубой бытовой интонацией. И в этом столкновении раскрывается хрупкость любой легенды. Так язык становится одним из главных инструментов гротеска. Повторю, гротеск в пьесе строится на контрасте высокого и низкого, сталкивая язык мифа с площадным, почти бульварным, языком обыденности.
В эпилоге мы понимаем, что продолжения у истории Ольги и Андрея не было. «Как здорово, Серёжа, каждое утро просыпаться рядом с тобою!» – это мечта «молодчаги Ольги». Реальная история записана ею на диктофон. Пьеса сознательно ставит зрителя в неудобную позицию: она не даёт ни готовых ответов, ни моральных оценок, а заставляет зрителя вырабатывать их самостоятельно.
«Не коснёшься ни пальцем меня, ни взглядом, никогда не проснёшься со мною рядом…» Воображаемый брак Ольги и Сергея – это сказка, мечта, в которой жива одна любовь, причём сама по себе. Ведь в реальном мире у них не могло быть будущего. Они из разных миров-поколений. Последний диалог героев метафизический: Он – благородное сердце, а Она – абсолютно его женщина. И в этом ракурсе исчезает проблема возраста, времени или осуждения. Браво, драматург!

Член ЛитО «Драма» И. Белышева
30.06.2026







Отзыв на пьесу "Селена и другие" Ольги Комаровой
 Заговори, чтоб я тебя увидел
Сократ.
КРИТИКА, касающаяся возможного обсуждения пьесы со зрителями:
Центральным конфликтом в пьесе служит история пятнадцатилетнего Андрея, мучимого безответной любовью к мифической соседке Селене, которая намного старше его. По мнению матери Андрея – Натальи Павловны, сыну требуется психотерапия, и она обращается за помощью к врачу-психотерапевту Сергею – взрослому сыну своей подруги Надежды Александровны, имеющей за плечами аналогичный опыт. Селена, в которую влюблён Андрей, по замыслу автора является мифическим отражением Ольги – жены Сергея, которая, как и Селена, намного старше своего супруга. Между тем Селена – это воплощение идеала, отражение редкого и недостижимого типажа «женщины без возраста». По замыслу автора Селена лишена плоти, но её образ «завораживает». Единственным «материальным носителем» этого волшебного «селенического» заряда является собственно Ольга, а Сергей и Андрей предстают жертвами, сражёнными в разное время при схожих обстоятельствах этим зарядом, исходящим от «женщин без возраста». Таким образом, больному предстоит лечить больного. Введение Селены, как некой «сказки, мечты, любви», подчеркивает сюрреалистичность происходящего и закономерную сложность восприятия текста. Создается ощущение, что в пьесе сталкиваются не столько персонажи, сколько их внутренние миры, их теневые сущности. Такая многослойность, хотя и имеет потенциал для глубокого философского осмысления, порой заставляет теряться в хитросплетениях авторских замыслов, требуя от пользователя активной интеллектуальной работы. Главный герой – психотерапевт Сергей, оказывается вовлечённым в переживания юного Андрея, которые накладываются на его собственные воспоминания о юности, что само по себе является благодатной почвой для развития сюжета. Его профессиональная деятельность, направленная на исцеление других, парадоксальным образом обнажает выученную в юности уязвимость, непреодолённую инфантильность, потребность в участии и заботе («Лолита, кофе без тебя горчит»), в подтверждение той самой «любви», о которой так страстно говорит и которую, кажется, нашёл в Ольге много лет назад. Он коммуницирует со своей подругой жизни с помощью пейджер-заклинаний и телепатических посылов, добиваясь её материализации, а её «явление» обставлено сродни демоническому.
Отношения Сергея и Ольги, заявленные в пьесе в качестве примера идеальной любви, проходят через триггерное испытание, когда в их пространство вторгается история Андрея и Селены. Сергей, как профессиональный психотерапевт, должен был бы распутывать коллизию Андрея самостоятельно, но, избегая «терапии» и самоанализа, вовлекает в игру Ольгу. «Призваны лучшие специалисты – мы с тобой, Лёлька!». Андрей и Селена становятся для них зеркалом, в котором они не видят ничего кроме романтики. Пара застыла на определённом этапе отношений. Это тот момент, когда Сергей, даже не пытаясь «лечить» Андрея, выносит вердикт: «Любовь не излечивается. Она имеет космическую природу…»
Если связь «предначертана», то не нужно объяснять мотивы, не нужно извиняться, не нужно взрослеть. Для Андрея это тоже удобно: он не бунтует против правил, он следует «высшей воле». В пьесе показано, как легко романтическая легенда становится оправданием созависимых отношений, которых герои не осознают. Сергей при появлении Селены вновь впечатляется её образом, напоминающим Ольгу в молодости, что создает двоякое напряжение – видит ли он разницу или по какой-то причине закрывает глаза? И если набоковский Гумберт разочаровывается внешностью повзрослевшей Лолиты, то ни Ольга, ни Сергей не испытывают подобного разочарования. В этом и состоит претензия драматурга на «любовь, подаренную свыше». Автор чрезмерно склонен к идеализации женского образа до степени обожествления. Селена – эфемерный идеал, воплощение мечты и любви предстаёт перед нами как некий высший замысел, призванный разрешить или нивелировать сложности влюблённых в реальном мире условностей. И Ольга присваивает, вбирает в себя этот идеал. Но отношения Сергея и Ольги – не могут являться примером истинной любви. Испытываемые ими чувства демонстрируют то, как созависимость может маскироваться под глубокие чувства. Именно поэтому Сергей не может помочь Андрею — он сам до сих пор не способен увидеть проблему в отношениях с Ольгой и оценить её неоднозначное влияние на его жизнь. Для неё характерен агрессивный захват цели: «Цель определена. Двигаюсь к цели. Цель поражена! Лёля вперёд!». На фоне этого Ольга бравирует легкомысленностью и безответственностью: «Вот поставлю детей чуть-чуть на ноги, и але-улю!». Таки образом, в каком-то ракурсе «Лёлька» представляет собой жалкую, трагическую фигуру, которая, прикрываясь поэтическими речами о великой любви, демонстрирует классический пример созависимых отношений, построенных на манипуляции, контроле и отрицании реальности.
В пьесе просматриваются несколько психологических механизмов, объясняющих подобные отношения. Во-первых, это эдипов комплекс Андрея, выразившийся в противоречивом отношении (влечении-отторжении) к властной материнской фигуре, поиске замещения в лице взрослой женщины с целью законной сепарации через противопоставление. Для преодоления этого комплекса включаются психологические защиты. Через отношения с Селеной Андрей отстаивает свою независимость, доказывает собственную значимость, противостоит гиперопеке матери, формирует собственную идентичность. Срабатывает механизм идеализации. Создаётся образ недостижимого идеала, отношения романтизируются, на объект мечты – Селену, проецируются желаемые качества, формируется защитный барьер от реальности. Тем самым отрабатываются психологические травмы, причинённые чрезмерной опекой матери, отсутствием эмоциональной автономии. На фоне особенностей пубертатного периода, характеризующегося формированием сексуальности, кризисом идентичности и поиском себя, стремится к удовлетворению потребность в признании. Автор показывает, как, в случае с Андреем, происходит нормативный процесс сепарации от властной, чрезмерно опекающей матери патологическим способом. Подростку действительно требуется психологическая помощь для формирования здоровых границ. Пьеса демонстрирует, что подобная компенсация является результатом неразрешённых семейных конфликтов, которые могут привести к длительным психологическим последствиям. Впрочем, психологическая коррекция не помешала бы ни одному из героев пьесы. Что характерно, Сергей проговаривает эту рекомендацию в отношении Натальи Павловны, которой любовь Андрея к Селене видится «ненужной, невозможной, стыдной»: «А вот за ваш случай я бы взялся охотно». Он не замечает проблем сепарации у себя и до сих пор пытается излечиться от травм, причинённых матерью, не осознавая, что Ольга теперь заняла её место и оттого он сам не может «повзрослеть» и отнестись с пониманием к увещеванию Натальи Павловны. 
В отношениях между Ольгой и Сергеем мы наблюдаем «любовь страстную, властную, могучую, колючую, больную…»  Это классический пример фиксации на травматическом опыте, который не был проработан и трансформировался в защитный механизм, позволяющий избежать столкновения с реальностью. Это проявляется в стремлении к легитимации опыта в отсутствие критического взгляда на произошедшее, создании собственной мифологии и культа отношений, выразившихся в поэтическом диалоге. Мы видим, как в отказе от социальной нормы формируется нарциссическая система ценностей, внутри которой исключительность отношений, которые так и не сложились на самом деле, не требует доказательств. Но взрослый психотерапевт так и не научился чувствовать и соблюдать границы. Он в присутствии Андрея дико, бешено кричит в зал (театральный жест). Он «по беспределу» совращает подростка, предлагая ему вино, заказывая коньяк. Они вместе выходят покурить. В итоге Сергей представляет Андрею свою фурию Ольгу как эталон возлюбленной. Андрей заворожён вниманием таких «авторитетов» и окончательно отдаляется от матери.
Т. о., пьеса представляет собой сложное художественное полотно, где гротеск и реализм не противостоят друг другу, а создают единый художественный эффект, объединяя несколько ракурсов восприятия. Вкус блюда будет зависеть от его режиссёрской подачи. Пьеса несет важную социальную функцию – поднимает табуированные темы и показывает механизмы манипуляции и требует осторожного подхода к постановке и выбору посыла. История, отображённая в пьесе, может быть полезна в качестве материала для обсуждения, но ни в коем случае не как образец любви, достойной подражания. Важно помнить, что искусство не всегда даёт готовые ответы, но оно обязано ставить острые вопросы, чтобы зрителю было над чем задуматься. Думаю, что автор справился с этой задачей.

Член ЛитО «Драма» Белышева И. С.
03.07.2026