Буква i в творчестве Андрея Голова

ИЗ  ВРЕМЕНИ  БЕЗВРЕМЕНЬЯ

      Из времени безвременья, из воли,
Темницей обернувшейся, из смеха
Очередного fin de siecle’я над
Толстовством захудалым по уездным
Гимназиям;  из жажды милых дам
Преодолеть античность в одеяньях,
Но прелесть Каллипиги подчеркнуть
Курдючностью турнюров; из Ваалов,
Анапестами Надсона бескровно,
Но властно приглашенных к той эпохе,
Когда “Победоносцев над Россией”
И далее по Блоку;  из псалмов,
Воспетых над всемощными мощами
Учительного старца Серафима
На государевом плече; из шкивов
Морозовских мануфактур, натерших
Добротные мозоли на хребте
России, дружно взявшейся за гуж
Державного прогресса;  из спиритов,
Вздремнувших над доктриною Блаватской
И волей плоти к избавленью от
Десятословья, государств, семьи;
Из рвенья пар и пара на экран
Синематографа;  из станиславских
И чеховских прищуров; из линкоров,
Надраенных на карнавал Цусимы,
И столпотворчества, и обреченной
Пасхальной феерии Фаберже -
Я выбираю слово Иоанна,
Да страсти по Софии  Соловьева,
Да оптинцев предстательство за Русь,
И влажный след России уходящей,
Набухший кровью, славою и - верой...

ПОНТИЙСКИЕ  МЕМОРИИ

VI

Хвала Посейдону! Из Остии прибыл неф,
      Обросший по пути обетами, стрелами, илом,
И я читаю в гавани, от радости опьянев,
      Письмо твое, привезенное хитрым Памфилом -
Купцом-ассирийцем (ты должен помнить его
      По рваной ноздре и серьге с рубином в левом ухе).
Он также привез мне амфору любимого твоего
      Фалернского - и слухи, конечно, слухи.
Ты, верно, слышал уже, что Луциллий пролез в сенат
      (Что, впрочем, не удивительно при его доходах с именья),
А квестор Децим Фабий подарил виллу и сад
      Мальчишке-копту, смазливому до отвращенья.
А у сестры его, Клавдии, муж-претор умен, но слаб
      В потехе амуровой - и от ревности скоро спятит,
Ибо Клавдия любит, когда ибериец-раб
      В термах ее омывает... А впрочем - хватит.
Благодарю, что помнишь, дружбы любезный сын,
      Наш Колизеум (извини, здесь народ дикий:
Едва я присел на бочонок соленых маслин -
      А его уж укатывают и бранятся, как псы. Dixi.)


POSTSCRIPTUM (маркер жанра - послесловия)

Я собирал монеты (так теперь говорят
      О скрягах), любил, забывал, ждал повышенья в чине
И - выслужил убежденье, что прочерк между двух дат
      Одинаково тривиален и в Риме, и на чужбине.
Можно по-разному бриться и на плешь зачесывать прядь,
      И псалмом и мечом разные выводы делать из гнева,
Но медленный свиток яви одинаково скучно писать:
      Как мы или как эти - справа налево.
Я поглощал пространство памятью, веслами, ртом,
      Реже бывал счастлив, чем пьян или озабочен.
И с помощью олимпийцев наконец убедился в том,    
      Что они заслуживают скорее пощечин,
Чем поводов для благодарности. Ритуальная прыть
      Перетекает с годами в дымок духовных агоний.
И если буду в Эфесе - надо б зайти влепить
      Чему-нибудь святомраморному в тамошнем пантеоне
Славную оплеуху, особенно если жрец
      С подиума сойдет за неким сакральным делом.
Это ведь так утешно: когда уже близок конец,
      Перед богами почувствовать себя хоть каплю смелым.


POSTPOSTSCRIPTUM

В щепотке домов, затерянной в солнечном сонме пустынь,
      Где на абаках тетрархов гремят костяшки событий,
Не было даже цирка - и потому, как ни кинь,
      Приходилось чаще служить Вакху и Афродите.
Правда, теперь я вижу, что местный пророческий крик
       Был не лишен смысла, но не слишком глубокого, ибо
Капитолий, пресыщенный славой и кровью интриг -
       Это, конечно, совершенно не та рыба,
Какую ловил Иешуа. Итак, поклонись колесу
      И звездам, что нас пространством и истиной обдавали
И исцеляли от времени, ибо живому псу
      Лучше, чем мертвому льву. Впрочем - хватит цитат. Vale.


                КУЗМИНАЛИИ
       О ДВЕНАДЦАТИ ЖИЛЕТАХ

ЖИЛЕТ  ОДИННАДЦАТЫЙ

Когда вы говорите мне; “Bonsoir”, 
Я отчего-то вспоминаю свою гувернантку - кажется,
Откуда-то из Лиона: совсем молоденькую,
Светленькую, как Диана у Ходовецкого,
И любившую сливки и васильки... Церковь,
Чей благовест прерывает девятую
Партию в бильярд, разумеется, мной проигранную,
Как и все двенадцать перед ней,
Обозначает свое присутствие сразу по обе
Стороны томика “Векфильдского священника”
И напоминает его, собственно, тем,
Что и ее пресвитер беден и многочаден,
И уютно устроился под каблучком попадьи.
Иначе разве он щеголял бы в линялом подряснике,
Вспоминал бы, прощаясь, что всякое даяние благо,
Плакался перед каждым вояжом в консисторию
И глядел бы во все глаза на этот жилет,
Ибо - что в нем особенного?



АВГУСТ

Уснуть в июле, в августе проснуться
И - снова напроситься в гости к сну.
Пить чай, и в созерцательное блюдце
Впускать невозмутимую луну

И сноп падучих звезд. Учить созвучья
Спасать от немоты дорожный прах
И ощущать усердие паучье
Щекой в редеющих березняках,

И - не таить напрасную обиду
На горизонт в дождливой бахроме,
На паранойю цен, и на Макриду,
Пророчествующую о зиме -

Спокойной, как буддийская нирвана
И римский мастер far niente Квинт,
Как томик поучений Феофана -
Чужой полупрочитанный репринт,

Где душу из пустынства извлекает
Византинизма строгая печать,
И время равнодушно протекает,
Как крыша, коей некого встречать.

ДУХОВ   ДЕНЬ

Здесь чистый дух царит. И эти дали,
На явь наброшенные, как покров,
Доныне сквозь себя не пропускали
Такой звенящий свет иных миров.

Но вечности нетварная плэрома
Без ландышей и горлиц не полна,
И ливня благодатная истома
О дно реальности звенит из сна.

И муравьи снуют в кипящей кочке
И щедро проставляют в бытии
Свои метафизические точки
Над всеми человеческими “i”.

И лето отдыхает от запрета,
И литерами пробует на вкус
Чреду заглавий Ветхого Завета:
“Исход”. ”Исайя”. ”Иов”. ”Иисус”.

И смотрят на нее глаза пустые
Забытых душ, просторов, деревень,
И тихий ангел у руин России
Крылами осеняет Духов день.

                ЗАКАТ

Треньканье колокола означает закат. Смех
Рифмуется с грехом и кланяется огрехам
В ипостасях и призваниях тех,
Кто - особенно в старости - ощущал себя эхом
Времён, когда за трапезу Гомера звал Гостомысл,
Размашистой дланью волхвованья
Помогая вещам осознать свой истинный смысл,
Корнем квадратным извлекаемый из сочетанья
Птичьего щебета, слипшегося в борисоглебский ком,
Щербатой тарелки, где кисло млеет капуста,
И строгого in octavo с уставным корешком
Кого-то из византийцев, скорей всего - Златоуста,
Над которым склонился кустодиевский пион
Сразу по обе стороны яви, холста, мая,
Вполбутона заглядывая в сон,
Но и там, хоть плачь, не понимая,
Зачем Сумароков оды отдал в печать
И безнадёжно напакостил своей посмертной карьере
Школярской привычкой память и палец держать
Вместо закладки в Расине и Мольере,
Чьи парики кудлатятся над столом
Языческой шевелюрой Пана
И, добрые католики, диспут ведут со злом,
Скучая по Апулею и ломтику пармезана.

THE  JEANS  STATES  OF  MASONERICA

Из застираннной ковбойской джинсы
Озабоченно щетинят усы
    Англиканской или квакерской были.
Протестантской истерии часы
    Промасоненное акме пробили

Три седмины данииловых на-
зад. Картечью расхлебает война
    Чаепития бостонского драму.
Основателей-отцов письмена
    Могендовидом вошли в пентаграмму

Конституции заморских коло-
ний, раздувших свой надел и число,
    Кол оседлости подвинув на запад,
И простерших своих грифов крыла
    На остатки католичества. Запах

Римских оргий и шалимской мацы
Индианкам оскверняет сосцы,
    Бриги с неграми на ранчо торопит,
И Китай свою энергию цы
    В чайна-таунах до времени топит.

А оккультных мастеров мастерки
Строят фортики, мосты, городки,
    Вавилонский столп сочтя себе равным
И приемля хруст купюр из руки
    С начертанием, всё более явным.

          ПОСЛЕДНИЙ СРОК

...а знаешь - я давно тебя хочу
Спросить о смысле дантовых терцин,
Скользящих по Фаворскому лучу
В подвал нумерологии. Один
Из пристально очерченных кругов
В Inferno, где ознобом веет жар,
Наверное, вмещает и богов,
И киников Эллады. Грех как жанр
Или объект классификаций - суть
Сплошная профанация Христа.
...Те - по колена в масле. Те - по грудь,
А этот-то и вовсе по уста.
А те лохань дырявую несут
К и без того пылающей воде,
Чтоб уподобить Страшный Божий суд
Колесам флорентийских мельниц. Зде
И тамо бродит отрешенный гость,
Совлекшийся страстей, как серафим -
И рифмы забивает, словно гвоздь,
В одиннадцату силлабу с тройным
Ея подхватом. Камни вопиют,
Хвосты сплетает дьявольская рать.
Гордыня правых - беспощадный блуд,
Спешащий осквернить и затоптать
Лампаду метанойи, чтоб её
Мерцающий и вечный огонек
Не вывел к Свету это дурачьё,
Покуда не настал последний срок.

                ОН

             Он все-таки приехал. Подержал
В безгрешной паркинсоновой руке
Корзинку с украинскою землей
И к прутикам ее припал губами,
Сложившимися в три шестерки. О,
Как сладко ликовать Галичине,
От веры Халкидонския отпавшей,
И отпивать романскую харизму
Из ковшика апостола Иуды,
Во граде Львове под папамобилем
Заваренными люками гремя!

Бог попустил - Войтыла не спустил...

О, как ему хотелось в бок Кремлю
Вонзить стилет по-униатски адов
И водрузить понтифичью туфлю
На землю матери российских градов!
Итак, теперь он дал им благодать,
Как щирой самостийности подкрепу.
Пора блаженными провозглашать
Петлюру, Скоропадского, Мазепу

С Бандерою. Христопродавцы, ваш
Черед настал! Вы все - beatus ille.
У оскверненных дискосов и чаш
Целуйте туфлю вашему Войтыле.

Недаром он - понтифик, бесов друг
И подражает Понтию Пилату
Благочестивым умовеньем рук,
Прилаживая новую заплату
К безблагодатным старым м;хам. Кол
Масонского мистического тына
Забит в исконно православный дол...
Молись и веруй, мати Украина!


                В ЛАВРЕ

     Ах, Сергиев Посад! Над куполами
Клубятся облака, как ностальгия
По истинной прародине Руси
Святой – по граду Иерусалиму
И Цареграду. Легкие стрижи
И ласточки расчерчивают высь,
На парусах и сводах синевы
Мистическую прорись размечая
Для сонма новоправедников. Стены,
Незыблемые, словно «Типикон»,
Взирают на притекшее пространство,
Как праведник на оглашенных, сиречь
С гордынею смирения. Кресты,
Отпили благодати, как иссоп,
И дол, и лавру кротко окропили
Осьмиконечным золотом. Овраг
Тому уж шесть веков разинул зев
И, изумлен величием святыни,
Забыл его закрыть. Без «Мерседеса»
Не сразу и представишь новых русских –
Но в этот раз их прикатил сюда
Мышиный «Опель». Чинные монахи
Улыбчивым датчанкам предлагают
Свой семинарский English и персты,
Указкою скользящие по главам,
Чугунным пушкам и векам. Вода
Из Сергиева родника – бежит
В бутылки из-под «Колы» и канистры,
И бабушки в кобедничных платочках
Ей чают исцелитися от всех
Последствий трудовых энтузиазмов
И откровенной дурости вождей.
А горстка голубей перед собором
Душистый хлеб клюет лишь у двоих
Из рук: у отрока Варфоломея
И старца Сергия.

           WAY  OF  LIVING

Узор непритязательных гардин
Змеится по соседству с циферблатом
И просит подсознание прочесть
Метафору симметрии. Тома
Из многотомной серии напрасных
Попыток бытие зарифмовать
По-блоковски вторично - ждут зрачков
И приступов гражданского маразма,
Чтоб принести практическую пользу
В буржуйке-новоруссковке. Фиалки
Стремятся оторваться от горшка
И, расцветая где-то вне земли,
Стать антитезой почвенникам. Почта
Приносит вороха цветной рекламы
И отнимает у кармана повод
Страдать от недержания нулей
На новеньких купюрах. Деньги, дело,
Деликатесы, демократы, детство
Реформ и реформаторов. Привычка
К спокойным монохромным мониторам,
Лукаво выдающая бинарность
Мышления. Четырнадцать телесных
Обличий для двенадцати имён
На оптинской иконе. Караваджо -
Зелёной кистью винограда, нежный
Сок света изливающей на книгу
“Центурий” Нострадамуса. И - вечный
Китай, как соус соевый ко всем
Векам, скандалам года, прибамбасам
И жажде убедиться, что тебе
Никак не обойтись без Абсолюта,
Над абсолютной пропастью времён
Ногами запылёнными болтая.

            ПОСТНЫЙ  СТОЛ

По молоку соскучился подойник,
По едоку - окорока. А сей
Свободно синкопирующий дольник
Благоволит к мистерии груздей,
Репризам чеснока и притчам хрена,
То бишь умению ввергать в засол
Дары, что преподносит ойкумена,
Что непременно явятся на стол
В протягновенном, как молитва, блюде
Рождественского славного поста.
О, пыл гастрономических прелюдий
У Гоголя ценили неспроста
Петух и Собакевич! Их примеру
Почтительно последовать спеша,
Уж лучше молоканок съем, но в меру,
Как жаждет православная душа,
Забрызганная “Фантою” и “Колой”
В просвете от семи до двадцати
И наискось наученная школой
Славянския традиции блюсти,
То бишь счищать протестантистску копоть
С американских булок и котлет
И ангельскими крылышками хлопать,
С копытами забравшись в Internet.

          EX  ORIENTE  LUX

Усталый ангел исхлестал крыла
      О гордые готические грани,
Но время попирает власть числа
И реет запоздалая пчела
      Над горьковатой грацией герани.

Двойным лучам не надобен запрет
      И точка совмещенья и опоры:
Они блюдут зодиакальный бред
И кротко поправляют вруцелет,
      Рассеивая призрачные споры

Того, чему довлеет прорасти
      Сквозь имена, событья и обличья
И прах былого знанья отрясти,
Благословляя дольние пути
      Великолепием косноязычья,

Дарованного пристальной игле,
      В чьё хрупкое ушко пройдут верблюды,
И ангелу, что держит на крыле
Сноп истин; и витающей пчеле,
      Пространств и яви чистые причуды

Вбирающей в мохнатый хоботок
      И в танец, возвещающий до срока,
Что бытия медлительный поток
Не иссякает, ибо - есть Восток
      И каждый луч и голос - от Востока.

            
                ИЗ

        Из теневой реальности, из бреда,
Из отчадивших седмисвещниц; из
Стиллебенов, которыми Клас Хеда
Цитирует Экклезиаста, вниз
Краями опрокинув звон фужера
На аугсбургский кованый поднос;
Из тех краев, куда уходит эра,
Которую когда-то в мир принес
Небезызвестный Моисей, рогами
Буонаротти наделенный; из
Уменья мистагогов кушать пламя,
Ступая на неволимый карниз
Между двумя столпами мнимой веры
И несомненной ереси; из рам,
Набросивших парчовые портьеры,
Чтобы не видеть пышный папский храм
На расстоянье тени, коей кирха
Бодается с пространством; из томов
Меморий незабвенного Селькирка,
Воздвигшего колониальный кров
Над экзегезой каменного века -
До выделенья личности из ро-
дового тела этноса; из смеха,
Поддевшего афинян под ребро
Мистерией проказ Аристофана -
Я вижу: всё и вправду суета,
За исключеньем светлых крыл Креста
Да стона мученицы: - Christiana
Sum...

                СПАСАТЬСЯ

Эх, зодиак... Тринадцатый твой знак -
Четвероног просиженного стула.
Липучка жаждет мух, скрутившись, как
Рунические резы Вельзевула.
Январь берет всё круче к ветру, а
Днесь мне Успенье вспомнилось по некой
Причине беспричинной. Де Труа
Со всею рыцарской мессиротекой
Не стал бы извлекать из ножен меч,
Чтоб убедить бессонный сонм снежинок
Тьму мух не травестировать - и лечь
Перед Творцом спокойно, словно инок,
Что правило творит в четвертый час
Ante meridiem, если по-латыни,
И неусыпно молится за нас
Посредь иссопом взбрызнутой пустыни,
Где мы с тобою в смутный час страны,
Под дланью палача и святотатца,
Не счастье пить ковшом обречены,
Не жить, на н;жить глядя, а - спасаться.


                ЭДИП

...и молитвы-то в доме нечасты,
И лампады пусты, аки бы
Пряжки бронзовые Иокасты
Ждут Эдипа у края судьбы.
Шелестят in-octavo и травы,
Хворью высушенные до чрев.
Бытия благосклонные главы
Повторяют извечный напев...
Вслед за манною, как по пороше,
Путь синайских скитальцев спешит.
К деревянным скрижалям у Моше
Сердце больше, как видно, лежит.
Псов и скимнов пустынные стаи
Убегают в содомскую ночь.
Время ждет, но не ждет Адонаи -
Прочит суд и не хочет помочь.
И лампада, испившая масла
У ворот пелиштимских побед,
Не горит и не то чтоб погасла,
А едва эманирует свет.
И, насквозь прожигая анналы,
По-над коими бдеет заря,
Его капли вплавляются в скалы
Синаитского монастыря.
И оттуда, языческа Феба
Упраздняя никейским крестом,
Простирается лествица в небо,
Зная вся, яже будет потом.
И молитвы до смертного хрипа
Бьют волной в моисеев ковчег,
И слепое прозренье Эдипа
Ждет евангельска: - Се человек.
И падет ветхий сфинкс, и отбросит
Крылья, меры, концы и края,
Ибо днесь Галил;янин спросит
Мир, как Сфинкса: - Кто матерь Моя?

              ПЕЙЗАЖИСТ

       Легко быть пейзажистом: подчеркни
Холмистую драконовость рельефа
И яблонькам вели цвести в тени
Монастырька, где новая Манефа
       Началит своих трудниц не постом,
А отлучением от Internet’a.
А рядом взгромозди старинный дом,
Торчащий льдиной у обочин лета
       И новой смены денег. Не беда,
Что предрассудков даже у старух нет.
А пейзажист - риэлтор хоть куда:
Его недвижимость с годами пухнет
       От ренты и врастанья в колорит
Солидных кракелюр а-la Федотов.
Недурно также намекнуть на быт
Стаффажем BMW и бегемотов
       В манто из нутрий. Вязов серебро
Свободно конвертируется в задник.
Ещё - сухою кистью, как Коро,
Слегка потыкать сквер и палисадник,
       И на прощанье взбрызнуть дерева
Провинциальной грустью или сплином,
И - усмехнуться, что была права
Сестра Мисюсь из “Дома с мезонином”...

CHINA WAY

Явив Евроамерикам свой кворум
Богов, звериных циклов и РС,
Китай торгует шелком и фарфором
По-вдоль границ отхлынувшей Руси.
Не скованный ни мессианской датой,
Ни воплощеньем чингизидских прав,
Он молод, как змея, в семьсот десятый
Раз кожу и девиз свой поменяв.
Немеют знаки древние. Но, словно
При вдохновенной Тан и сонной Цинь,
Курятся лилии в его жаровне,
Стоят его драконы и цилинь.
И воины Цинь-ши, что на продажу
Усы свои и копья вознесли,
Творят метафизическую стражу
Подземным продолжением Вели-
кия стены. Целебные напитки
Особенно полезны по весне,
И плещет водопад на ветхом свитке,
И крабики играют в нем на дне,
Но Тигр, до срока дремлющий в котенке,
Уже когтит в Амуре острова,
И дети щурят узкие глазенки –
Бойницы воинского естества.

ЕГИПЕТСКАЯ  МОДА

Как ни мудри, сердиться на погоду -
Бессмысленней и, в сущности, глупей,
Чем упрекать египетскую моду
В недооценке мистики грудей

И змей, на фараоновой тиаре
Устроивших сакральный бестиарий
Во славу двух Египтов и миров,
Чтоб убедить всегда поддатых греков,
Что небо - не единственный наш кров,
Который можно снять, прокукарекав,
Без всех гекзаметрических октав

Пред алтарем Гермеса Трисмегиста.
Но Моисей непоправимо прав:
Там дело соблазнительно нечисто,
Где чтут татуированных богов
И скрипы гордой крокодильей кожи
На берегу истории. Суров
Вещающий всегда одно и то же

Святый Израилев. А у костра
Бессмертия - таится мошкара
Четвероногих и бронзовокрылых
Статистов пантеона бытия:
На что им миква, скиния, семья
И Председящий на небесных Силах
Творец в мандорле славы Своея

И талесе с кистями: ведь Египет
Давным-давно небесным пылом выпит
И одеяний скудные края
Едва смежает на блаженной плоти
В наряде unisex - и кутюрье
Парик и юбку держит на отлете
И через них провидит бытие...




GENESIS
               
Шумерская ладья с высоким носом
Смоленым днищем тянется к Дилмуну
И нависает вычурным вопросом
Над тайной эзотерики Египта,
Трухой папирусного манускрипта
И - глиной, уступающей тайфуну

Возможность побеседовать с пророком
Посредством клинописи на щербатых
Осколках царств, чьим именам и срокам
Не уместиться в тривиальных датах

Британского музея. Лазуритом,
Как кафелем, обложен тигль престола,
Где булькает семитский генофонд.
Царь властен быть брадатым или бритым
Или подмигивать дотошным бриттам
Осколком нимба или ореола,
Напялившим гиматий и ефод

На акме биомассы популяций
Жрецов, торговцев, воинов, рабов,
Собравшихся друг в друга популяться
Топориками, верами, товаром.
Но спор держав, как стук ладейных лбов,
Бывает, словно гиксосы, суров,
Но никогда не пропадает даром
Для треснувших скрижалей городов.

Убитый лучник, ставя ногу в стремя,
Своим паденьем сносит зиккурат.
А камень, консервирующий время,
Воспроизводит связки тростника
И груди дев, отпрянувших в века,
Подсказывая бусинкой соска,
Где прорастает лотосово семя,
Где сокол-Гор расправить крылья рад.

Не вопрошайте этих колесничих,
Куда их боги так стремятся вскачь.
Пред трепетом иштаровых ресничек
Не устоят ни жертва, ни палач
               Культуры внуков Ноева ковчега,
За чьею щепкой хаживал Саргон.
               Нет, что ни говори, а alter ego
Бывает и у царств, и у времен.

И братья-близнецы цивилизаций
Ползут за Абсолютом и судьбой,
Успевши по дороге нализаться
Сикерою, ячменным пивом Хема
Или евфратско-нильскою водой.
И Авраамов Бог, почти младой,
Стоит над явью истово и немо,
Любуясь и Давидовой звездой,
И той премирной и вневременной,
Востекшей над вертепом Вифлеема.


КИПРИДЕ

О, чистота аттического детства –
     Запреты духа, пройденные вброд,
           И наготы метафора святая.
А карта Кипра, если приглядеться,
     Похожа на надмирный вертолет:
           Киприда, от кого он улетает?

Цветов фонтаны под твоей пятою
     На берегу двойного бытия
           Взлетают к небу, как ресницы бога,
А ты идешь наперекор прибою
     И сопрягаешь времени края
           С предчувствием прощального порога.

А вертолет – летит. Левиафаны
     Пространство поглощают алым ртом,
           Как их самих – азийская пучина.
И старец, облачившийся в туманы,
     Перстом аскезы раскрывает том
           «De civitate Dei» Августина.

Он все прочтет и упразднит ответы,
     И Кипр уйдет на голубое дно
           Навстречу снам и притчам «Златоструя».
А Понт, срывая с ног твоих браслеты,
     Струится за тобою, как вино,
           Томительную тень твою целуя.

                ОФИТЫ

       ...а у ересиархов - тоже свои каноны,
Таинства, иерархия и клака влюбленных дур.
Созомены, Василиды, Маркионы
И прочий непроходимо гностический каламбур
На тему христовых логий - трещит, как охапка соломы,
Пред мученическими лампадами благоразумных дев
И фиваидских аскетов. Эонический бред плиромы
Скользит по фемам, свои ноумены воздев
Над агонией Аттики и Спарты
И тяжкобородой комой капитолийских богов.
Ойкумены пергаментные карты
Удобней переносить на халдейский звездный кров,
Помечая созвездьями офитов и каинитов
Локусы гордыни, выделяющей очередных
Наставников мудрости. Гипербола аппетита
Учености - заимствует напрокат даже святых
Со всеми их странствиями, мученичествами, мощами,
Загружая в них - аки мормоны днесь -
Ахейское богоборчество, вгрызшееся корнями
В философемы Митры и мессианскую спесь
Бывших богоизбранных, уложивших свои libelli
Вместе с талмудами в саддукейский сундук,
Ибо главное все-таки - бытие в плотном теле,
А не экзегеза диоклетиановых мук,
На которые христиане идут главы умащая,
Рекше от Господа восприемля благую честь,
А истые гностики разбегаются, словно стая
Безногих Божьих тварей. Впрочем, змеи - змеи и есть.

В РИМЕ

         Четвертый день не бреюсь,
Не слышу цитры пятый век подряд.
         «Ars longa, vita brevis» -
Как в Риме говорят,
Вернее – говорили в пору Тита,
Когда еще империя могла
Страдать гипертрофией аппетита
По поводу чужих земель, прогла-
тывая Палестину или даков
И прочих, заблудившихся в веках,
И не скрывая инфернальных знаков
На выбритых державных кадыках
Очередного Гальбы и Коммода,
         Испивших власть до дна,
Бесхитростно-кровавых, как природа
Абсолютизма, явленная на
Песке, амфитеатров, шеях галлов
И факелами первохристиан,
Из прочих императорских металлов
Избравших кровь священную из ран
Своих страдальцев, вписанных незримо
В синодики любого алтаря
И отмоливших летаргию Рима
У своего Распятого Царя
За ветер веры, исцелившей дали
От власти похоти и серебра,
За губы девочки, что целовали
Тень от креста апостола Петра.




;;;;;; ;;;; ;;;;, ;;;
               TERRA TIRIREMIS



/////


АФОНСКОЕ УГОЩЕНИЕ

Афонско угощение. Лукум,
Аскетственная стопочка ракии
Да кофе - возгреватель горних дум
По трафарету нимбов Византии.
На кротких склонах инобытия
Геронты  купно  совершают орос ,
В стасидиях  Пречистой предстоя
И взорами раскачивая хорос
Вокруг паникадила. Божий кров
Объемлет пирги , порты  и оливы,
И тьма руин ахейских городов
Предуказует место для каливы
Забытого святого. Колесу
Нет дела до стезей и тропок этих
И, как лампада, светится в лесу
Пещерка пребывающего в нетях
Пассионария, что плоть и стать
Велел смирить воде да вялой смокве,
Воспожелав душой противостать
Палеогогу , чтущу filioque
И всяческий папизм. Грядуща цветь
Епископов, игумнов, хлебодаров
С челна в пучину уроняет сеть,
Мня вытянуть минойчатых кальмаров
Из волн, что омывают всё и вся,
Над чем воздеты ;;;;;;; и ;;;;;‘а,
По бывой ойкумене разнося
Святые отражения Афона.

                К  ПОРТРЕТАМ

Ах, румяные комильфо в цилиндрах и бакенбардах
       И цареподражательных лысинах в двадцать пять,
Насыпавшие на роскошных бёдрах
       Перезрелых Гретхен, не стыдясь попадать
Пулей - в грудь друга, едким стишком - в зазоры
       Между ингредиентами уваровския триа-
ды, вывозя на европейские базары
        Возлюбленных бастардок Бурбонов и Валуа;
Всласть декабриствовавшие в Одессах или Алупках
       И с тех пор не любившие календари,
На спор и спьяну женатые на холопках,
       Числясь в лиге влюбленности в императри-
цу Елизавету, устроив пир для тирана
       И слегка недолюбливая грибоедовский смех,
Становясь под старость опорой трона,
       Столпом благочестия и канцлером о всех
Домашних и европейских звездах - колючих,
       Как bon mots императора и фельдмаршальский геморрой,
Ибо намазывать питерский канцелярский калачик
       Паюсною тургеневской - модной в Парижах - икрой
С годами куда приятней, чем зреть натуру
       Из острога или заложенного наследственного угла,
Собой являя пустую битую тару
       Из-под spiritus juventus, сиречь - духа млад-
ости, вовремя выплеснутого на камелек веры
       И теперь на паркетах монархических анфилад
Издающего (что бы там нигилистские кудеяры
       Ни болтали) самый благонамеренный аромат.

                НО

Костер костела вспарывает мрак,
И свод свой выше реянья распятий
Возносит папская тиара, как
Безблагодатный символ благодати.
Прелат венчает лилиями дев
И каплют на ступени целибата,
Восточное апостольство презрев,
Премудрые реченья Аквината.
И бытие смиряет свой порыв
Без пастыря в нордической пустыне,
Истерику истории прикрыв
Блистательными латами латыни.
Медиевизма бюргерского пар
Плывет над европейской тщетной чащей,
И в ереси бряцает Абеляр
Неукротимо, как кимвал звенящий.
А Рим творит веленья серебра,
Два зуба увязив в иссохшей смокве,
И отсекает шуйцу Царегра-
да гордая секира filioque.
Но – слышит всплески ангельские крыл
Над скорбной Русью, преклонившей выи,
Безвестный иерей, что совершил
Венчание Кирилла и Марии.



                ЛЕЙБНИЦ

       Если ты помнишь, что у Господа – бездна дел
И еще больше – просителей,
Не беспокой Его попусту: возделывай свой удел
С удовольствием обитай в одной из обителей
       По эту сторону гроба. В неведенье, в небытии
Порою не меньше прелестей, чем познала дерзкая полька
На московском престоле. А у fin de siecle’я Луи
Отвисли шпаги и стяги, да и не только…
       Фридрих и Питер истирают юфть и сафьян
О польские крепостцы и крестцы побежденных шведов
Но у любой стратегии есть изъян:
Блажен, кто станцует свой менуэт, не изведав
       Ничего, кроме славы. Но у славного тела есть
До поры неосознанный, но высокий долг перед духом,
А построения, слишком облокачивающиеся на лесть,
Чаще всего оборачиваются ни пухом,
       Ни пером. Канделябры профессорского угла
Иногда рассыпаются на слишком крутых галсах,
А профетичность зла и непреложность числа –
Вовсе не повод, чтобы завязывать галстух
       Недостаточно модным бантом. А для иных монад,
Чистых – и глупеньких, словно детская жажда счастья,
Провиденье приуготовило Эрос и лимонад,
И, разумеется, стихари, тропари, причастья.


                АРУЭ

Вольтер - вольер, где маленький бесенок,
По родословной числясь “Аруэ,”
Без Абсолюта мечется спросонок
И весело пинает бытие

Копытом Просвещенчества. О теле
Душа не взгромоздит вопрос ребром,
Но дамы соглашаются о нем,
Что за столом он лучше, чем в постели,
Как, впрочем, все, скрипящие пером,
Лелея богоборческие цели.

Куда ж ты зришь, Всевидящее Око?
Ведь он тебе - отец, хоть и не брат.
От париков Великого Востока
Поклон ему глубок и чуть рогат,

Как возраст вкупе с мудростью. Пруссаки,
Под русский штык попавшие впросак,
Из задниц извлекают свой тесак
И к Фрицу льнут, как битые собаки,
Философемы не сочтя никак
На клерополитическом абаке.

Мистерия военного феатра
Античной флейтой отмеряет такт,
А питерская нео-Клеопатра
Свершает свой беззубо-пылкий акт

Любления соседей той державы,
Где Петр напенил Балтику, как эль,
Где вольтерьянство - оторопь и хмель,
А полубарство в чаяньи расправы
Пьет ром и чтет Candide‘a и Pucelle -
Смиренья ради, а не для забавы.


     AN EINER SALZBURGER

Ах, как сладко порхают смычки
И гобои вбивают пунктир
Томной неги и сладкой тоски
В бытием исковерканный мир!..
Метафизика медных рогов
Чтит валторну с шотландским рожком.
О, не надо античных богов
Крыльям рока, что с раем знаком!
Опусти свою арфу, Орфей
И пожалуй в парижский кутюр.
Кнедли йодлей и туфельки фей -
Что прелестнее для партитур!
Содомиты епископских вилл,
Геморроидное вороньё:
В чинном Зальцбурге Deus явил
Звуконосное чудо Своё.
И пока на отцовских руках
Пальцев больше, чем ангельских лет -
Поскребите пером в париках
И - да снидет к вам в души ответ
На вопрос, кт; пред вами. А тот,
Кто к нимфеткам и нотам приник,
Восемнадцатый градус вольёт
Папагено за воротник
И швырнет свои пальцы в игру
С мануалом и розами дев,
И - пошлет за ключами к Петру,
В безымянной могиле истлев.
Ибо в мире, где корчится плоть
По-на вертелах Тор и времен,
Выше музыки только Господь,
Да и то... Впрочем - всё-таки Он.
            

            ГАСКОНСКИЕ ДОЖДИ

Опять пошли гасконские дожди
И tiers etat все ждет багряна знака,
А счастье сладко теплится в груди
Избранницы Дюма или Бальзака.
Серебряный кофейник подгорел,
Постель укрыли польские метели –
И паранойя исступленных тел
Зазорнее в романе, чем в борделе.
Еще рука воздета на весу,
А уж перо бежит из плена пальцев,
И черствый пирожок за восемь су –
Услада миллионщиков-скитальцев.
Небытия безбытный идеал
Не избегает крупповския стали,
И воля, облеченная в металл,
Не ждет, чтоб ей панели подметали.
Блажен, кто смолоду крутил усы
О шомпола артиллерийской части!
Три на масонской тряпке полосы
Собой являют вертикали власти.
А истинная власть всегда проста,
Зияя, как прелатская тонзура:
Скрипит перо, целуются уста
И гранок ждет небесная цензура.


     ГОЙЯ - «MAJA DESNUDA»

Дон Франсиско, на что вам эта маха,
     Не познавшая фитнес-терапии?
Ее прелести недостойны взмаха
     Вашей кисти. Коленно-локтевые
Реверансы Венере и Приапу
     Улыбнутся мадридскому Амуру –
И какой-нибудь падре сдвинет шляпу
     На недавно рогатую тонзуру.
Рубенс вас не одобрил бы. А впрочем –
     Дело вовсе не в плоти и металле:
Дев фламандских опаловые очи
     От короны гишпанския отпали.
Прежней славы размашистая птаха
     Упорхнула за каравельной стаей
В шелест хроник. И только ваша маха
     Предлежит новоявленной Данаей
Алтарю революций. Странный танец
     Кровь вперит в пиренейский позвоночник –
И трикраты плешивый корсиканец
     Вместо Зевса дерзнет к ней ближе к ночи
Заглянуть. Но кастратами зачатых
     Не потерпит ни в храме, ни на ложе
И размажет по Эльбам отпечаток
     Ее бархатно-персиковой кожи,
Если вы, о муслиновом наряде
     Порадев с полуночи до рассвета,
Не замажете пламя – страха ради
     Иу... Инкви... О нет – только не это!


MUSIQUE

О человек, зачем тебе слова,
Когда у Творца бытия
Есть жига, и гавот, и пасторали,
И томные синкопы естества
Вокруг виол Вениса и Версаля?

Амур не втуне напрягает лук:
Стрела сопрягает края
Пространства с временем - и в мире бренном
Маэстро знает, что такое звук
Гобоев Фрескобальди с Купереном.

Фагот не наворчался вволю, но
Гальярда, печаль затая,
Творит свою барочную мороку
И шестигласных фуг веретено,
Явь намотав на dur, поспеет к сроку

На таинство октав перед волной,
Куда гадаринска свинья
Ныряет следом за бесовской волей
И - презентацией очередной
Мистерии бекаров и бемолей.

Кюре, напоминающий пюре,
Форель залучив из ручья,
Подремлет над фалернским с партитурой.
И мэтр Люлли в курдях и серебре
Договорится в небом и натурой,

Что музыка - не обморок, не быль,
А горнего света струя,
И души, дерзости ее покорны,
Взнесут мелодию к светилам - иль
Сольют слюной из мундштука валторны.

ENGLISH CHANNEL

Кале и Дувр. Два кончика дуги
По коей англичане и французы
Из века в век свою пассионарность
Возили через English Channel, ход
Истории и истинность догматов
Щербатой алебардой поправляя.
Гнилые зубы замковых донжонов
Еще грызут листы старинных хроник
И пломбами кудлатого тумана
Бойницы залепляют. Вздох отлива
Катает голову седого Брана
И выкрики старухи Морригу
По кельтским мифам и тресковым трюмам,
Где вечность пахнет ворванью и костью
Моржей. Грин Эрин потчует своих коров
Полугнилым, чуть присоленным сеном,
Какое и филиды петь не станут –
А кожаные паруса альбанов,
Пугая чаек, хлопают все дальше
От рощ дубовых Хайленда и Твида.
Лейклисты! Обмакните перья в грезы
Озер, уставших отражать Вестминстер
И рыжие носы норвежских кнорров,
Что перегрызли пуповину веры,
Связующей Британию и Рим –
Пора воспеть деянья древних денди:
Не одному ж Макферсону плести
Венок туманов, чтобы Оссиан
Его на ветхость арфы водрузил
И – потеснил заморский нимб Коламбы.



      GOD, SAVE MISS LIZZY

Часы в холле прямо напротив лестницы –
Сем проторимском абаке добродетелей и грехов –
Бьют с хрипотцой, дабы беннетовы прелестницы
Не проспали приезда женихов,
Мята и базилик благоволят сушиться
В пышных пучках на кухне под потолком,
И еще неизвестно, что за птицы
Впорхнут и пред камином рассядутся рядком...
Боже, как убедительно светятся их гинеи,
Отражающиеся в прыгающих матушкиных глазах –
И неотразимые скромницы с крестиками на шее
Спускаются downstairs навстречу судьбе, чей прах
Уже взметен каблуками лорда и преподобного
(Естественно, в англиканском смысле слова). А мисс
Знать не желает ничего подобного
И отвергает марьяжный компромисс.
Незамужним подолам не подобает расхаживать
Пешком – даже чтобы проведать расхворавшуюся сестру.
И смятение сердца придется в церкви улаживать,
Хотя при дворе подобные мезальянсы не ко двору.
Как весело срезать букеты имен и коллизий
И ставить их в чуть щербатый кельтско-китайский фарфор.
Итак, God save the Queen, то бишь God save miss Lizzy
От нее самое и от счастья во весь опор.

       OLD MERRY ENGLAND

Пони топчутся на стоптанных лапках,
Над Георгами воздевши хвосты,
А прелестницы в велюровых шляпках
         В старом парке режут к чаю цветы.
Перезвон велеречивых курантов
Аккуратен, словно склянка пилюль,
А у пастора избыток талантов
         Восполняет неприкаянный нуль
В графе «вера». В наступившем апреле
Многовато белых роб и дождей,
Да и сливки, как всегда, подгорели,
         Так что розовые крылышки фей
В five o’clock не вознамерятся хлопать
Возле чашечки с цейлончатым tea,
И соседки соблазнительный локоть
         Примет позу «поцелуй и пусти».
Сестры Бронте извлекают из быта
Протестантский интеграл бытия,
А истории имперской орбита
         Грязью славы брызжет, как колея
Той тропинки, что всегда забегает
Чуть перед в патриархальном дворе,
По которой Лизи Беннет шагает
         За судьбой и к прихворнувшей сестре.

СТИБРИКИ

Потому-то они так и живучи,
Стибрики Мэри Нортон,
Что умеют обживать и гармонизировать
Даже старый башмак в канаве
На обочине викторианства.
Старый пастор сочинит свою проповедь
И промочит прокуренное горло,
Пересохшее от англиканских фонем,
Полуглотком пиктовского эля,
Доброго, как рудименты латыни в English,
Или привычка тянуть от Эдинбурга до Канберры
Волынку шотландского язычества.
Потому-то и вы, ветераны
Бурских войн и индийских походов,
И румяные, как ростбиф, мисс -
Двадцать четвертый год на выданье -
Не оставляйте на ночь на подносе
И особенно на каминной полке
Ни сливовый пудинг, ни томики Коллинза,
Ни - тем паче - конверт с “Черным Пенни”,
Не то их отыщут только внуки,
Да и то между Черчиллем и Тетчер.
Лучше налейте им хереса -
Четверть унции на всех, не больше:
Пусть пригубят и уснут под наперстком
В чинных позах эдвардианского стиля -
Крепко-крепко, чтобы шарканье шимми
Не потревожило их мифологемы.


                У КАМИНА

Еще в камине сморщенная кожа
    Сосны – то бишь банальная кора
        Смолой играет в духоносный ладан,
А в уголке напротив чья-то рожа
    Соскребывает тень свою с ребра,
        Мелодии, чей ритм спинетом задан

И отцифрован Телеманом. Длинный,
    Как тайный смысл Вульгаты, кафедрал
        Носами нефов тычется о хоры
И гностицизм шумерской пуповиной
    Всласть тянется за грань библейских скал
        На ровные, как антиминс, просторы

Счастливой Вавилонии, что клином
    Вдавилась в подсознание семит-
        ских кланов, поклоняющихся Энки,
Бытийствуя над таинством змеиным
    И тенью глинобитных пирамид,
        Свой дряхлый пантеон прижавши к стенке,

Как Englishman, каминную решетку
    Привычно прижимая к струнам стран,
        Присыпанным викторианским прахом,
Все бьет зубами кельтскую чечетку,
    Общаясь с сидхами Де Дадаан
        И с Патриком разбитым Кром-Круахом.


   АМСТЕРДАМ

Фронтоны над каналом. Вирджинал.
Тяжелые потуги реализма
На позу истины. Синод устал
         И плюнул на Голландию. Пусть схизма,
Пусть ересь, даже секта, diable возьми!
Но, право же, ни в чем не виноваты
Ни перед Господом, ни пред людьим
         Благие амстердамские дукаты
И особливо гульдены! Мошна,
Отстегивая честно десятину
На кирху, если в чем-то и грешна,
         То уж не в скупости. Отцу и Сыну
И горним девяти чинам его,
Явл;нным др;вле Ареопагиту,
Как ни крути, не надо ничего.
         А капитанам подавай орбиту
И лоции, и карты четырех
Роскошных планетарных полушарий,
Где млеют перец, кофе и горох
         И, местнокожих догола обшарив,
Старается Ост-Индская компа-
ния, вверяя компасы Николе.
А живописцу что? Его тропа –
         От мастерской к базару или школе.
Но славен труд и праведен успех,
А этой плоти дела нет до рая.
Но как он зорко знает все про всех –
         Краб, на пустое блюдечко всползая?

      МАСТЕР ЖЕНСКИХ ПОЛУФИГУР

Три прелестницы. Крылышки век
Распахнет проказник-Амур.
Нидерланды. XVI век.
Мастер женских полуфигур.
Перед ними – щепотка нот,
Чинный брак или блуд в порту.
Ах, как сладко лютня поет
Про утехи и чистоту!
И, хоть мир блаженен и груб,
Его тень не скользнет по лбу:
Флейта молниею от губ
Перечеркивает судьбу.
Что играть, что любить, что петь;
Что Кальвин, что Лютер, что Рим...
Майской плоти недолгая цветь
Не минует болотных зим.
И, намеком на хмурый быт,
Тело пробующий на излом,
Торфяная грелка чадит
У старухи под подол;м.
Но об этом что вспоминать,
Пока щечки как персик нежны.
Месса звуков царит опять
Над мистерией тишины,
Ибо средь мелодических тем
Одинаково тешат мир
«De profundis», «Te Deum», «Je t’aime»
И из Йордана «Weh ist mir».



       VANITAS VANITATUM

Фрамуга восьмигранного окна.
     Как метафизика, отворена,
И так же риторически понур
     Слепой узор летящих кракелюр.
Ах, бедная натурщица! Куда
     Горит твоя недолгая звезда?
Лицом – к мольберту, душенькой – к весне,
     А плотью и мошною – к матросне.
Полуоткрыты бывшие уста,
     Но ваза на краю стола – пуста.
Пунцовый  краб раскрытый вирджинал
     Смеющейся клешней поковырял
И убежал в Вест-Индию, чей ром
     Вопрос о чести громоздит ребром
И утешает отслуживших свой
     Век Амстелу и Йордану с лихвой,
И выслуживших право поглазеть
     На блюда отуманенную медь
И мутные глазенки бытия,
     Откуда чванной вечности струя
По-кальвинистски вытекла, как след-
     ствие всех беспричинных дрязг и бед.
О, как непроницаем он – синод
     Монет, минут, гвоздик, нотаблей, нот
И прочего, о чем, на вздор горазд,
     Так выспренне грустит Экклезиаст,
В холсты голландских сродников своих
     Вперяя свой прощально-первый стих.
               

ПРИМЕТЫ  ВРЕМЕНИ

Приметы времени. Число закрытых ларьков
Почти равно числу открывшихся банков.
Многопудовые консервные банки в космосе
Консервируют время - но всё чаще вспучиваются
По окончании срока годности,
То бишь Союзного Договора. Москва
Пред всеми виновата и всем должна,
Так что первые вице-премьеры
Едва успевают перебросить часть стока Енисея
На бернские депозиты. Самолёты
Решили сократить число посадок
И за счёт этого нарастить число вылетов. CD
Записали на свои мегабайты
Всё знание, которое человечество
По благодати и сдуру накопило,
И теперь порываются подключить Internet
Напрямую к Млечному Пути. Бедные ламы
Ломают свои посохи и ауры
Перед выбродившей и теперь расползающейся
Опарой китайской биомассы. Лифты
Становятся самым безопасным способом путешествия,
Особенно если соседский мастиф
Не забудет дома свой намордник. Нонна
Мордюкова опять вернулась в звёзды I ранга,
Облаяв покойного мужика своей
Напарницы по дрезине. “Что? Где? Когда?”
Переквалифицировалось в “Кому? За что? Сколько?”.
Степень приблатнённости культуры такова,
Что даже кукушки кукуют по-гулаговски.
На оптовых ярмарках на ура идёт крокодилье
Мясо. Массы масонов маются
В поисках покупателей русской идеи - но
У всех туго с налом: все баксы вложены
В съёмки пародийного римейка
“Yeltsin for President.”

XENIA  CLERICALIS

1
Если очень долго стоять на углу улицы,
Можно понять, как ее направленность соотносится
С тенью травинки, проросшей сквозь Млечный путь,
И с линией Аполлона на дряхлой ладони бабушки
В окне с геранями и брызгами стекол напротив;
Но все равно не удастся хоть чуть изменить девяностоградусный
Угол наклона ствола ее мортиры, готовой
Выстрелить в пространство шипованной резиной и горлицами,
И поэтому лучше убрать лоскут своей тени
Из-под ног тех, кто знает дорогу к Храму –
Или, по крайней мере, догадывается,
Что она проходит и здесь.

2
Церковь Успения. Успешность торговли ситцем
Выражается обыкновенно в густоте колокольных октав
И в толщине барабанов, показующих Цеба;та
В традиционно-российском льняном полукафтанье. Впрочем,
Овощу от семи недуг нередко надоедает
       Предлагать себя небу в олифе с маслом –
И она настоятельно требует позолоты, хотя бы
       Сусальной. К прочим достоинствам настоятеля
Видимо, надобно отнести уменье настаивать
На превращении лепт в таланты. В данном случае
Все ограничилось парчовым воздухом на аналой
Да поновлением нимбов на надвратной иконе, где Шимон –
       П;трос припал щекой к пеленам погребальным, вьющимся
Вокруг тела Матери Господа. Прочие ученики Его,
Исполняя экклесию, предстоят – но еще не решаются
       Понимать ничего, кроме скорби.

                3
Утюг знаком с характером простыни лучше
       Любых металлизмов. Когда слов
Прилипают к нёбу, как вспрыснутый хлопок – к стали,
Почему-то вспоминается именно он. Видимо,
Возведение церкви состоит не в сведении сводов
И не в расставе икон по чинам и тяблам,
А демество с путевым и даже большой знаменный
       Распев могут нести служение
Независимо о возложения освященных просфор на дискос
И от маньеристских папертей нарышкинского барокко. Слух
Любит выдавливать гласные, слово косточки,
Из абрикосов корнесловия: Мессия,
       Миссия. Месса. Масса –
Не обязательно фанатичная, может, даже творожная:
Но непременно податливая, но неизменно льнущая
       К иерархическому кулаку.

                4
Чистая сумма внутренних или внешних пространств
Всё равно – душ, молочных бутылок,
     Или двигателей внутреннего сгорания
И русской плинфы с зеленой глазурью, конечно –
Не оставляет собрания, коему подобает
Титул церкви. Воспаленные свечи аскезы
     Только подчеркивают страх, ужас, боязнь
Самого себя. Золотая лепнина любит великолепствовать –
Но, кто бы ни совершал чинопоследования – сюда
Следом за ним непременно сойдет Распятый
И совершит свой Песах преломлением хлеба,
     Коего раздаст по укруху всем –
     Не исключая Искариота.

                5
Тысячелетний гранит нисходит в хлюпкую глину,
Проседая в метафору палитры и замазки,
     Чтобы окончательно доказать бессмысленность
Претензий на вечность любой материи. Только слово
Заслуживает имени фундамента, ибо любой храм
Всегда зиждется на одной-единственной
     Неслучайной фразе,
Облекшейся в мрамор, медь, кедр, совокупность коих
Смирилась с титлом архитектуры. Но, ради Всевышнего,
Не надо красивостей о застывшей музыке! Музыка
Как и вера, не вмещается ни в какие детерминаты
И не может застыть, ибо рвется к Свету и – служит
     Господу, единственно Господу.

                6
Архитектурные медитации цареградских изографов
Из-под свитков и спин архангелов и первомучеников
     И ветхозаветной Троицы, разумеется,
Обступают зрачки колоннадами, куполами
И еще чем-то обитаемым. Босфорский стиль выворачивания
Гиматия пространства наизнанку содержит нечто
Не лишенное смысла: такой способ подробного
     Репродуцирования высшей реальности
Спокоен и обстоятелен. Можно склониться над брашном,
Дюжиной смокв сопроводить паремию, выслушать
Доводы иконоборцев, плюнуть на них – и снова
     Ощутить себя в центре  яви,
Коей недостает лишь лампады твоей души
Да лествицы плоти, брошенной под ноги всем,
     Чтобы стать подлинным храмом.


                7
...ибо в подлинном храме нет ничего случайного,
Ибо все, чему должно встречать Свет с востока,
     Встречает его. Ибо горлинка времени
Вьется над ним, знаменуя Святаго Духа,
И отгоняет прочь воробьев, подававших гвозди
Легионерам, распявшим Назаретского Плотника. Ибо
Знание наизусть Псалтыри не говорит ни о чем,
Кроме хорошей мнемотехники, а умение очерчивать
     Внешние контуры бытия
Подталкивает к благодарности наставникам – и линейкам.
Ибо слезы – кроме отчаяния – всегда льются во благо
     И полнят, полнят крещальные купели
     Младенчествующих и слепотствующих.
Ибо мандорла Славы – первый из куполов храма. Ибо
Первым камнем Церкви Христовой стал даже не Петр,
     А д;фег, отваленный от входа
В Гроб Господень крылами Вознесения и сделавшийся
     Первыми вратами храма. Ибо если душа согласна с этим –
Она изберет свой единственный путь к храму,
Обретет  себе место в храме, омоет его
Слезами покаяния и – благословит того, кто первым
     Займет его вместо нее.

VANITAS

Старик Адам тоскует о ребре,
     Отъятом от его кадмонной плоти,
А лютня отдыхает на ковре
     И – вспоминает о сакральной ноте.

Дуб, затворившийся в седой коре,
     Кропит росой пространство на отлете
И крабик на чеканном серебре
     Спешит туда, куда вы не пойдете

Своею волей. Щелкнули часы,
      Истаяли ломти лосося с дыней
И вечность забралась в медовый сот.

И как ландскнехтик ни крути усы,
     Мир и ему покажется пустыней,
Когда другого Анхен предпочтет.


                БАБОЧКА

Бабочка, почему-то усевшаяся на мой
Палец Меркурия, – пообещала удачу
В бизнесе и масонстве. Привычка сумой и тюрьмой
Получать обязательную сдачу
С денария виноградарей – не говорит ни о чем,
Кроме pessimus mens да хронического неуменья
Пользоваться надеждой. Жизнь и впрямь бьет ключом,
Но выбор глагола и особенно местоименья
Зависит лишь от оратора. Привычка идти напролом
Из псалтири Давидовой извлекает не ту ноту,
И бабочка, веерствуя бархатофорным крылом,
Циркульнолапчато промеряет дорогу к ногтю,
Обрезанному накоротко по дуге «Эмиля» Руссо
Без всяких реверансов в сторону египетской ложи,
А не существующей сансары ленивое колесо
Вращается – и прикоснувшиеся становятся сразу моложе
На двенадцать рождений – то есть к началу конца
Обращают свои сердца и телесные оболочки,
О чем у его боголюбия отца
Диакона Андрея Кураева есть замечательные строчки,
Праведно показующие, что инкарнации – нет
И не может быть по учению Седми Вселенских Соборов.
И лев-пустынник, и ибис-анахорет,
И римским сенатором бывший щетинистый боров,
И бабочки Чжуанцзы вперяют в Третий Рим
Рыла и хоботки, опасаясь сакральной кары,
И благонамеренно соглашаются с ним,
К стопам Православия слагая свои кармы.


           ;;;;;  ;;;;;  ;;;;;;



ЛЕТНИЕ АЛЛЮЗИИ
               
А у берез так много дела до
Калужского развесистого рая.
Они, как мастерицы айкидо,
Отбрасывают ветер, не вступая
С ним в эротический контакт. Дрозды
И труженицы тыла - трясогузки -
Готовят клювиками из звезды
Подобие мистической закуски
Для сонмом православнейших святынь
Затюканного лешего. А ивы,
Присеребрившись в утреннюю стынь,
Лишь ностальгией по Китаю живы.
И заповедный тюркский джерабай,
На русских коз охотясь с саадаком,
Облюбовал себе дубравный край,
Как ойкумену. Спорить с зодиаком
Бессмысленно - и август, под ребро
Коля стерней саврасовские виды,
Прокручивает пояс астеро-
идов через орбиту сей планиды,
Где Anno Domini и хиджра дно
Времен стремятся досягнуть над явью,
И Русь слегка язычествует - но
Преобладает тяга к православью.

        БЫ-ШИНУАЗ

    На месте ритуальных парников,
    Распертых “Родничком” или “Зозулей,”
    И трех свекольных гряд, заросших русским
Величественным хреном - в самый раз
Улегся бы галантный шинуаз,
То бишь китайский садик, сиречь - пруд
В оправе древлекаменных причуд,
А к северу от левого ребра
Хозяина - священная гора
Взметнулась бы на шесть локтей и цунь,
Изображая призрачный Кунълунь
И прихоти чанъаньских стилей, где
Семь карпиков советуют звезде
Не доверять ни ивам, ни воде,
Держась от них на расстояньи взмаха
Ресниц котенка, за которым птаха
С насмешливым вниманием следит.
Пунцовый сланец, в розовый гранит
     Почтительно влюбившись, подпирал бы
Пещерный монастырь для трех ежей
И множества послушников-улиток,
Плывущих на песчаниковых плитах,
Как рудимент эпохи неолита,
С бесшумным грохотом. Синод бомжей
     Здесь омовенье бы творил, с утра лбы
Взбодрив вполне корейскою росой
Сеульского Production, как и твой
TV,- PC- и Audio-вход
В ту явь, где гуй и фэнхуан живет,
И длит на берег варварских пустынь
Копыта багуаневый цилинь,
Со стороны вселенского Китая
Приход нео-мессии предрекая.


ЖЕЛТЫЕ ТЮЛЬПАНЫ

Устав благоухать и усяпусить,
В грозу забрел по плечи пыльный сад,
И желтые тюльпаны, словно гуси,
Головки опустили – и шипят
Метафорою запаха. От вязов
Лучи заката длятся, как усы,
И котик, как Алеша Карамазов,
Грозит вкусить копченой колбасы
И молока, ничто же ся смущаху
Дня пятницы-распятницы. А май
Благоговейно помогает праху
Травою прорасти, соделав рай
Из щебета, сиреней и кануна
Николы Вешнего, в его же честь
На колокольнях истово и юно
Клепают и звонят во что где есть.
И редкая канва густого звона
Спешит вплестись в российский Internet
И души уловить сквозь уши. Моно-
Или полифонический мотет
Гармонизированных гласов – долог,
Как путь в благочестивые края,
И первый шмель отдергивает полог
Обратной перспективы бытия.


ФАРИСЕИ

Созерцая забытые портреты
И все то, что с Россиею воскресло,
Время ставит табу на табуреты,
Подставляя развалистые кресла
Под усталую плоть. В седом опале
Проступают разводы римской славы.
Подсознанье, цепляясь за детали,
Убеждает, что мистики неправы,
Полагаясь на штайнеровы бреды
И отринув евангельское чудо,
Ибо жизнь – натюрморт для Класа Хеды
Или Снейдерса в крайнем. Впрочем, груды
Битой дичи дичатся неба, ибо
Там, где миги облеплены веками,
Преломленная Иисусом рыба
Воскресает и плещет плавниками
Перед верными, в Авраамле лоно
Устремившими путь в благое лето –
И стоят фарисеи изумленно,
Оторвавши очки от Internet’a.




ПАПА-БАЛОВНИК

Что спорить? Бах воистину велик,
Ключ Моисеев средь земной юдоли.
А Моцарт – просто папа-баловник,
       Болтающий ногами на престоле
Петра, то бишь – Орфея. Унисон
Монашеский, цифрованно-тягучий,
Спасительно невыносим. А он –
       Наместник Бога на земле созвучий.
Архиепископ Зальцбургский! Куда
Твоя кипа и посох перед этим
Явлением пылающего льда
       В его метафизическом квартете!
Он – папа Римский музыки. Ему
Подвластны все миры ее и недра.
О, он непогрешим, отринув тьму
       Перед пюпитром, сиречь ex cathedra.
Он сам себе и камертон добра,
И модус зла под градусом масонства –
А он давно бытийствует за гра-
       нью свято-грешного иерихонства.
Масону благочестие к лицу:
А он творит мистерию разгула
И век сдувает пудру, как пыльцу,
       С охрипшего от праведности дула
Его кларнета. Заполночный пир 
В салонах кайзеровских – vanitatum
Et omnia... Оркестр суть чинный клир,
       Не рвущийся подыгрывать солдатам   
Посредством флейт. Мистический парад 
Его судьбы к лицу любым эпохам.
А гроб его пустынствует: он - взят,
       Как Илия со праведным Енохом,
Туда, где, прославляя Божий суд, 
Он изливает Небо из валторны,
И ангелы бесплотные поют
       Его смычку и терциям покорны.



     АЛАВАСТРОВЫЙ СОСУД

Се – радея о злате и о блуде,
Мiр сквернил свои души и тела.
Но – жена в алавастровом сосуде
Драгоценное миро принесла

И, служа Воплощенному о чуде,
На главу Иисуса возлила,
И сребро, вожделенное Иуде,
Претворила в небесные крыла,

И власами отерла Ему ноги,
Робко встав на спасительном пороге,
На который апостолы взойдут


Через крест и кровавый пыл металла –
А она как к ногам Христа припала,
Так и ждет с упованьем Страшный Суд.


             ВРУБЕЛЮ

Откуда ваш фасеточный мазок,
     Похожий на мятущиеся очи
           То ли Ильи из Мурома, то ль Пана,
Засевшего в ракитовый кусток?

Пока ваш взор майоликой потек,
     Холопка  с грустью на пороге ночи
           Врубала врубель в груду домотканой
Холстины, и, молясь на образок,

Пугалась шороха в сенях. Как страш-
ен ваш в штрихи вперенный карандаш,
     Слепой обломок мирозданной глыбы!


И Демон, воспрезревший Божий пир,
Поверженно глядит на дольний мiр
     Раздутыми глазами тухлой рыбы.


                9.I.


                ;GYPTIAKA

Господу помолимся: здесь ведь так хорошо
творить поклоны и уставное правило:
на этом камне маливался святый Псой,
а в этой пещерке – богомудрый Пахомий,
посему и доныне тени от их стоп
согревают иззябшее, остужают пылающее.

Богу попущающу, бесу действующу,
зде мусульманские сабли порадели
и многие храмины ограбили и пожгли,
но и то ничто же успеша:
никто из отец не пожелал воспоследовать
стезей припадочного престарелого детолюба –
ни един не совлекся Господа
и все мученическими венцы увязостеся.

Куда ни погляди – всюду развалины:
коптские иерархи, закатавши в ковры мощи
великих православных святых,
почили на лаврах, от души радуясь,
что очередной османский паша
не сделал им обрезание по шею.

Господу помолимся: на едва устоявшей церковке
теплится на солнце лампада креста,
и журавли, со Святой Руси прилетая,
едва не задевают ее крылом.

Kyrie eleison: уставы греческой веры
еще осеняют бывые земли Осириса,
и Тоту с его масонским циркулем
не затмить нимбы фиваидских пустынников:
они все равно светятся наперекор
гламуру католической рекламы.

Посему станем на камень,
до левого плеча именословьем дотянемся
и восславим Господа о всех
подвижниках, просиявших в земле Египетстей
и ныне молящихся за ны.

         ; MOLIERE

Когда волна друзей отхлынет прочь
      И слава затрещит камзольным швом,
Месье Мольер, любите вашу дочь –
      Не как отец, а как супруг. Ни в ком

Так не продлится сладостная ночь,
      Как в ее плоти коконе родном,
А мемуарны сплетни превозмочь
      Помогут шпага верная с костром.

А коль случится непотребный сон –
      Воспомните о Лоте, что вином
             Упившись, потрудился любострастно.

Утешьтесь сим примером. Правда, он
      Захаживал в библейский град Содом
             И надо полагать, что не напрасно.
                24.I.


         БЕЛЫЕ СТИХИ

Как белыми стихами ни бели
Пергаменты и плиты l’histoire –
Избранник дев и шпаг еще не стар,
Коль счастлив он, узнав, что корабли

Из южной обамуренной дали,
Где воздух переливчат, как муар,
В пузатых трюмах привезли семь пар
Красавиц и мабли (или шабли).

Мистерия фаты и флердоранжа
Одним сулит шато и тайны рая,
Другим – камзол из рыбьей шелухи.

А по другую сторону Ла-Манша,
В пургу у кельтов трепет вызывая,
Висят на ветках белые стихи.
                10.II.


     QUEST ЗА ГРААЛЕМ   

                Благоуветливое послание
             тезоимените Фотинии Палестинской
Света за Святым Граалем
В кельтско-святоземску тьму,
Неизвестно почему,
Шедши в АСТовские дали,
Вшед в украиньску корчму,

Где ни гербовой окрошки,
Ни доспехов, ни секи-
ры – лишь глиняные плошки
Да цветные рушники.

Но Господь, меню листавшу,
Свету въумил и помог,
Про вареники и кашу
Позабыть среди тревог
И покинуть сей чертог,
Прах отерши о порог.

Пусть казак чуприну с саблей
Изгибает напоказ –
Это боле не для нас,
Ибо, дмя москальский глаз,
Распахнули двери «Грабли»
С постной трапезой как раз.

После ж чинных поеданий
Рисово-чесночных сил
Quest and search, стезю исканий
Филолог благословил.

И, за сканером корпея, 
Старины храня уют,
Нас дождалась либерея
В коей книги продают.

Веницейски кривотолки
Подливая в кельтский бред,
Том с Граалем с книжной полки
В нашу сумищу прешед.

Изданный не слишком щедро,
Вот оно, точнее – он,
Том, где палестински недра
В Middle Ages сладкий сон
Изливают испокон
Тайну тайны всех времен.

Там, где воинство Гавейна,
Парцифаль и Ланселот
Светин взор благоговейно
Проскользнет и – не уснет,

Ибо с выставки церковной
В седми тысящах шагов
Тянет книжностью духовной
И аскезой пирогов –

Тамо, где напротив входа
Всех сретает, как привык,
Люд московский в давни годы,
Иверской надмирный лик,

Перед коим не остыл и
Свеч и слез благой удел,
Как бы м.Саакашвили
Притушить их ни радел.

Взор Ея сияет раем:
Перекрестимся и в путь –
Весь Грааль мы прочитаем:
Аще токмо б не уснуть.

;;;;;;;;;;

Карине Каспаровой


1.

Пока Ефрем сирийской окариной
Гармонизирует Давидов стих,
Дивеево общается с Кариной
Мощами вновь прославленных святых.
И батюшка, суму взвалив на плечи
И всласть томя томящего его,
Заводит с нею ласковые речи
Мироточеньем лика своего.
И лепетом источника. Канавка
Последняго удела Пресвятой
Творится, как евангельская главка,
Средь святости и мерзости земной.
Зде бытия несуетная мера
Мерцает аскетично, как свеща.
Латины всуе мнят «Cum spiro – spero»:
«Cum spiro – credo» греки отвеща.
А инокини русские, сердцами
Не прилежа ни скарбу, ни рублю,
Текут смиренномудрыми стезями,
Чтя заповедь «Пока дышу – люблю
Христа и всех Христовых». Райску крину
Дивеевски радеют клобуки
И верит в трудницу Екатерину
Ученье Серафима и – Луки
Епископа, средь большевистских капищ
Восставша вслед евангельской строке,
Воздев крест парамантный, аки скальпель;
В блаженной архипастырской руке.




2.

Celtic poetry… Dready and nice
And inspired by saints and by elves;
Rough like linen and burning like ice
In volumes standing tough on bookshelves…
None is gone. In the castles of Moon
Everwonderful mystery dwells.
Cattles leather makes sacred as soon
As it is covered by druid’s spells.
Time is dream. In the sidh under oak
Enters Finn. Mystic mists fall on shores.
Red like blood, flies in vain Scottish cloak
In the hills left by gods and fomores.
None is gone. – even the idols all across,
Even st. Patric and each Celtic Cross…