Скрипка четвёртого дня

В Лаэрбурге после вечерни запрещалось говорить, что Господь близок ко всему созданному. Запрет сей нигде не значился, городской магистрат о нём не ведал, судьи за него не штрафовали, но всякий порядочный человек чувствовал: такие слова произносят только вдовы у закрытого гроба, безумцы в бане, да женщины во время родов, когда тело лишается прежнего стыда и начинает тяжбу с небом напрямик.
В церквах учили иначе. Священник отец Кронид, полный, медлительный, с глазами человека, видевшего слишком много чужих исповедей и оттого переставшего удивляться собственным грехам, повторял с амвона, что Господь пребывает при каждом дыхании, при каждой хлебной крошке, при каждом движении ресниц. Люди кивали, крестились, целовали край епитрахили, расходились по домам, где сразу начинали жить так, словно между ими и небом оставалась хотя бы тонкая занавесь. Мужья сердились за закрытыми дверями, девицы распускали волосы, купцы пересчитывали деньги под одеялом, больные просили горшок, умирающие хрипели. Все нуждались в малом отдалении от Владыки, хотя всякий боялся назвать эту нужду своим именем.
Иероним впервые ощутил этот страх в тридцать семь лет, когда служил секретарем  магистрата. Был он высоким, с длинной шеей, слишком открытой для воротника, с неуклюжими пальцами. Жену его, Ангелу, увезли к лечебным водам за три года до описываемых событий; там она прожила десять недель, писала ему о каштанах, о музыке в галерее, о белых халатах докторов, потом перестала писать. Вернулась уже в узком ящике, запечатанном свинцовою печатью. Иероним принял его, подписал ведомость, дал носильщикам по монете и с тех пор начал вздрагивать от всякой фразы, где Бог приближался к человеческому телу слишком близко.
Он не роптал. Ропот требовал лишней энергии, Иероним же был человеком вымеренных движений. Он только завёл у себя тайную книгу и стал вписывать туда те мгновения дня, в которые, по его предположению, небесный взгляд мог ослабевать. Самые удобные минуты выпадали перед рассветом, когда петухи уже надрывались, но лавки ещё стояли на засовах; затем во время сильных ливней, когда мостовые блестели, кареты увязали, а уличные псы лежали в будках с таким видом, словно и им наскучило принадлежать божьему творению. Иероним называл эти промежутки «уклонениями». Слово ему нравилось своей скромностью. В нём слышалась учтивость провинившегося чиновника.
Вскоре уклонений оказалось мало. Он захотел найти целый час, свободный от небесного присутствия. Свободный хотя бы настолько, чтобы человек мог вспомнить мёртвую жену без страха, что её последняя судорога тоже была осмотрена, измерена, сохранена и вписана куда-то выше ангельской рукой.
Так началось его преступление.
По средам, после полудня, он уходил из магистрата под предлогом ревизии хлебных амбаров и спускался к старой ротонде у реки, где прежде собирались певчие братства. Там давно уже никто не пел; в округлом зале с облупленным куполом жили голуби, каменные плитки шатались под ногами, в нишах темнели пустые места от вынутых статуй. Иероним садился посреди пола, клал перед собой карманный календарь, расправлял листки, как веер, и начинал вычёркивать минуты.
Он работал без всяких приборов. Вслушивался в пульс, в плеск речных волн за стеной, в далёкий звон экипажей, в скрежет голубиных лапок. Каждой минуте он давал название, затем лишал названия, затем снова возвращал ей знак. Иные минуты сопротивлялись, тяжелели, будто на них уже лежала чья-то десница. Иные исчезали легко, почти бесстыдно, как женщины, привыкшие уходить через заднюю дверь до рассвета. Через четыре месяца Иероним составил новый распорядок суток, где после четверга следовала короткая, никем не признанная вставка — серый, непристойно кроткий промежуток между двумя ударами сердца.
Он назвал его Четвёртым Днём.
Именно в Четвёртый День к нему пришла Катарина.
В городе её знали как певицу из загородного театра, хотя труппу театра того давно уже лишили жалованья, крыша его просела, кулисы продали на занавески, а актёры разошлись кто в учителя дикции, кто в приживалки, кто в питейные заведения. Катарина осталась. Она снимала комнату где-то возле рынка, появлялась на улицах редко, в чёрном платье без украшений, ходила быстро, чуть наклоняя голову, словно слышала зов из-под земли и боялась опоздать. О ней рассказывали непристойности, но всякая непристойность, коснувшись её, теряла обычную веселость. Мужчины после встреч с ней становились раздражительны, женщины смотрели ей вслед с тем сжатым любопытством, какое вызывает не грех, а дерзкий поступок, совершённый без свидетелей.
Она уверенно вошла в ротонду. Иероним сидел на полу, окружённый листками. Солнце стояло низко, золотой свет падал на её платье, на шею, на пальцы, которыми она держала перчатки.
— Вы крадёте время? — спросила она.
Иероним задумчиво взглянул на нее. Вопрос был произнесён так неожиданно просто, что отрицать показалось бы глупостью.
— Я ищу место, где человек не выставлен напоказ.
Катарина усмехнулась. Губы её дрогнули быстро, почти зло.
— Места не помогут. Всякая комната предает. Надо бежать через ритм.
Она подошла к его листкам, наклонилась, всматриваясь. Катарина взяла один лист, прочла несколько знаков, потом приложила бумагу к груди.
— Здесь ошибочно. Вы вычитаете минуты, словно они монеты. Время скачет. Оно любит колени, горло, живот, пах. Оно прячется в песне лучше, чем в календаре.
— Вы умеете входить туда?
— Иногда.
Он хотел спросить, почему она пришла, кто послал её, откуда ей известно о Четвёртом Дне, но в эту минуту на ротонду подул ветер, голуби сорвались с карниза, и Катарина запела.
Сначала голос её показался низким и бедным, почти грубым. В нём отсутствовала театральная миловидность, та поддельная томная влажность, которой певицы кормят публику. Пение лилось из неё, как кровь из вскрытой вены. Оно билось о стены, возвращалось, умножалось, стало ходить кругами. Листки зашевелились, их края поднялись. Календарь раскрылся сам, страницы пролистались, месяцы смешались; июнь лёг на ноябрь, Страстная седмица коснулась масленицы, день казни какого-то забытого бунтовщика пришёлся на день венчания с Ангелой.
Катарина пела без слов. Затем слова появились сами, чужие, такие, каких не употребляют в разговоре. Иероним не запомнил их, но тело приняло их раньше ушей. У него заболели зубы. Плечи стали лёгкими, колени ослабели. Ему почудилось, что смерть жены стояла совсем близко, в полушаге. Он потянулся к ней, но Катарина оборвала пение.
Сразу наступил обычный день. Голуби хлопали крыльями. Река шумела за стеной. Листки лежали на полу.
— Вы открыли его, — сказал Иероним.
— Вы его поранили, — ответила Катарина. — Открывают двери. День нельзя открыть. Его можно заставить истечь кровью.
С той среды они стали встречаться в ротонде. Он приносил календарные таблицы; она приносила голос. Между ними быстро возникла та опасная близость, где два человека ещё не прикасаются друг к другу, но уже ведут себя как сообщники после преступления. Иероним наблюдал за её горлом, когда она пела, за тем, как под кожей ходят мышцы, как плечи принимают на себя невидимый груз, как рот становится суровым и детским сразу. Катарина слушала его расчёты с нетерпеливой усмешкой, затем внезапно требовала повторить какое-нибудь число и долго шептала его, превращая в звук, пока число не теряло чиновничью чёткость и не начинало жить.
Они обнаружили странную закономерность: Четвёртый День являлся только тогда, когда расчёт Иеронима входил в её пение. Абстрактная цифра и живой голос, соединившись, вызывали между средой и четвергом тусклую полосу, где город слегка отставал от самого себя. В этот промежуток можно было пройти по площади и увидеть, как мясник заносит нож над тушей, но удар задерживается; как женщина, смеясь, роняет чашку, но чашка висит у её колена; как судья раскрывает рот, собираясь вынести приговор, но язык его неподвижен, словно зверёк, убитый во сне.
В Четвёртом Дне Иероним впервые заговорил с Ангелой.
Она сидела на скамье у соборной стены, в том платье, в котором её увозили к водам. Никакого сияния при ней не было. Перчатки лежали на коленях. Лицо стало моложе, чем при жизни, но эта молодость выглядела оскорбительно.
— Ты пришёл поздно, — сказала она.
— Я искал час, где нас оставят без надзора.
Ангела посмотрела на него почти с досадой.
— Тебе всегда хотелось комнаты без свидетелей. Даже любовь ты запирал, как шкаф.
Он опустился перед ней на колени. Камень был холоден, но он едва чувствовал его.
— Там, где ты была в конце… там тоже видели?
Она не ответила сразу. На площади застывшая чашка медленно поворачивалась в воздухе, ловя бледный свет. Где-то далеко Катарина продолжала петь; голос её доходил волнами, то приближаясь, то отступая.
— Видели все, — сказала Ангела наконец. — Но никто не пришёл.
Эти слова не утешили Иеронима. Он ждал обвинения, прощения, жалобы, хоть какого-нибудь остатка, пусть даже самого малого, что остается от человека, к которому можно прижаться. Вместо того перед ним открылась простая невозможность: присутствие без помощи, взгляд без руки, знание без милосердного промедления.
Он хотел коснуться её платья. Пальцы прошли через ткань, и Ангела поморщилась, словно это причинило ей стыд.
— Не надо, — сказала она.
В тот же миг пение Катарины прекратилось. Площадь двинулась. Чашка разбилась. Судья выкрикнул приговор. Мясник ударил. Ангела исчезла.
Через три дня Иеронима арестовали.
Донос написал отец Кронид. Он долго колебался, пил церковное вино, ходил по комнате, снимал и снова надевал наперсный крест. В доносе говорилось, что секретарь магистрата посредством чисел и женского пения нарушает последовательность дней, соблазняет мёртвых к возвращению, а живых к неположенной свободе от небесного надзора. В магистрате сначала смеялись. Потом на городской башне трижды за неделю неправильно пробил колокол, в родильном доме две женщины назвали младенцев именами давно умерших мужей, а в доме бургомистра за ужином вдруг заплакала жареная птица. Смех прекратился.
Суд был скорым. Иероним держался спокойно. Катарину не нашли. Но Иероним не верил. Её голос иногда проходил под дверью камеры, касался пола, поднимался по стене, ложился ему на грудь. Надзиратели ничего не слышали, но собаки во дворе начинали выть и грызть цепи.
В день казни площадь наполнилась народом. Было солнечно, сухо, торжественно. Палач надел белые рукавицы. Судья прочёл постановление таким голосом, каким читают перечень приданого. Иероним поднялся на помост и увидел Катарину у фонтана. Она стояла среди женщин, неподвижная, с открытой головой. Их взгляды встретились. Она чуть раздвинула губы, и он понял без слов: петь она начнёт после удара.
Когда ему завязали глаза, он ощутил внезапный покой. Рядом шумела толпа, над башней кружили птицы, где-то плакал пьяный, но всё это удалялось, становилось малым, почти эфемерным. Он ждал боли. Пришло только горячее движение в шее, затем стремительное падение внутрь собственного имени.
А потом он вошёл в бургомистрскую трапезную.
За длинным столом сидели гости. Бургомистр ел суп, его супруга держала в пальцах ломтик лимона, отец Кронид пил вино слишком большими глотками. На стенах горели свечи. У окна стояла Катарина, уже не в чёрном платье, а в алом, тяжёлом, с низким вырезом. На столе лежала голова Иеронима. Она смотрела на него открытыми глазами.
— Опоздали, — сказала Катарина.
Иероним хотел ответить, но обнаружил, что рот его остался там, на скатерти, среди приборов и хлеба.
Тогда запела скрипка.
Никто её не держал.