Гейша Ниндзя

Пролог. Архивное свидетельство.
«...В архивах сёгуната Токугава,
Средь списков дани, свитков о казнях,
Есть запись, стёртая почти до праха,
О «Ночной Бабочке», внушавшей страх.
Она не воин в латах самурая,
Не ронин, ищущий в пути свой хлеб.
Она лишь тень, что, двери отворяя,
Несла в покои шёпот или склеп.
Имя ей Кику, Хризантема, значит.
Числом семнадцать тусклых, мёртвых лет.
Запись суха, и ничего не прячет.
И ничего не говорит в ответ...»

Часть первая. Цветок в чайном доме.
Она ступала, словно по воде,
Семеня ножками в носочках-таби.
Её кимоно, росчерк на холсте
Заката, тонущего в саке.
Оби струился, словно водопад,
А в волосах кандзаси, как лучи.
И каждый жест, и каждый томный взгляд
Хранил покой задумчивой свечи.

Она учила танец с веерами,
Искусство лить нефритовый отвар,
Беседовать с седыми мудрецами,
Приняв их скуку как бесценный дар.
Слагала хокку о росе на ветке,
Играла на трёх струнах сямисэна.
Её душа была в янтарной клетке,
Изящна, молчалива и бесценна.

В Окия, в доме «Утренней росы»,
Она была лишь куклой восковой.
Часы тянулись, как тугие псы
На поводке у госпожи седой.
Она поила самураев знатных,
Смеялась шуткам, плоским, как доска,
И в отраженьях чашек чайных, мятных,
Таила сталь холодного клинка.

Часть вторая. Тень на черепице.
Но лишь луна, как лезвие танто,
В вспоротом небе оставляла след,
Она меняла шёлк на кимоно,
Что было цвета «никогда» и «нет».
Прочь пудра, рисовой муки белила,
Прочь шпильки, что держали сложный пук.
Её лицо теперь иным светило,
Решимостью, лишённой слёз и мук.

Босая, тише кошки на охоте,
Скользила по карнизам и стенам.
Она была не Кику из Киото,
А призраком, невидимым глазам.
Дыханье ровно, мысли как металл.
В руке не веер, а кунай лежит.
Её учитель, старый, ей сказал,
«Тот, кто замечен, будет вмиг убит».

Внизу, в саду, где карпы в сонном пруде,
Застыли, словно рыжая слюда,
Ходил вельможа, что в своей причуде
Решил предать владыку навсегда.
Его охрана, демоны в доспехах,
Их катаны острее, чем зима.
Но для неё они, всего помеха,
Что убирает с лёгкостью сама.

Один неверный звук, и всё пропало.
Один неверный шаг, и смерти зов.
Она сливалась с тьмой, как покрывало,
Сплетённое из тысячи миров.
В её движеньях, танец прошлой жизни,
Где каждый поворот, удар и блок.
Служение невидимой отчизне,
Где честь и смерть сплетаются в клубок.

Часть третья. Два лица одной маски.
Наутро, снова шёпот сямисэна
И робкая улыбка на губах.
Она всё та же Кику, неизменно,
Чья красота живёт в чужих глазах.
Кто заподозрит в этом хрупком теле,
Где бьётся жилка тонкая у лба,
Безжалостного воина при деле,
Чьё ремесло, чужая же судьба?

Она танцует Веер, рвётся в воздух,
Как будто птица хочет улететь.
Но в складках шёлка, в золотых разводах,
Сокрыта ядовитой иглы смерть.
Она смеётся, голову склоняя,
Наливая вельможе новый чай.
И невзначай, дыханьем обжигая,
Шепнёт ему последнее «прощай».

Две жизни в ней, как две стороны ночи.
Одна для глаз, услада и почёт.
Другая та, что правду знать не хочет,
И кровь с клинка холодною водой сотрёт.
В ней гейша пишет кистью на бумаге
О хрупкости упавшего листа.
А ниндзя точит сталь во имя клятвы,
И эта сталь смертельно холодна, чиста.

Эпилог. Запись на полях.
«…Скончался господин Мацуда-сан.
Внезапный приступ, так сказал лекарь.
Причина возраст, или пьяный сан.
Погасла жизнь, как догоревший фонарь.
На похоронах плакала Кику,
Так искренне, скрывая скорбь в рукав.
Её слезам поверили в полку,
Никто не видел тени на веках.

А после, в книге старых мастеров,
Что обучали «искусству быть ничем»,
Появится всего лишь пара слов,
«Задание исполнено, и кем  неважно.
Имя лишь пепел на ветру.
Осталась лишь работа, как стихи».
Так Хризантема встретила зарю,
Смывая с рук невидимые грехи.
И танец свой продолжила для тех,
Кто видел в ней лишь нежный лепесток,
Не зная, что её беззвучный смех,
Лишь эхо, отразившее клинок.