Исповедь ружья

Ранним утром меня обнимал он,
И мы вместе брели через лес,
Где в росистых кустах одичалых
Отражались осколки небес.

Он меня нежно гладил,
А потом мне велел убивать.
Не враг был мне пёстрый дятел,
Но мне приказали: стрелять!

Я чуяло, как раскалялось
Нутро моё, полное зла.
Свинцовая капля вонзалась
В живое биенье крыла.

Мне бы взвыть, проклиная былое,
Разбиться бы о гранит!
Но я — лишь железо немое,
У меня ничего не болит.

Я просто ружьё. Понимаешь?
Во мне нет ни капли души.
Хозяин на спуск нажимает —
Я громом несусь по глуши.

Я бы жаждало каяться, плакать,
Но в стволе – только копоть и мгла.
Лишь свинцовая чёрная накипь,
Память вечного зла.

Каждый чувствует тяжесть
Той жизни, что оборвал.
Но я — лишь холодная сажа
И воронёный металл.

«Прости», — я сказать не сумею,
Хотя кровью дымится мой ствол.
Иного я смыслить не смею,
Не знаю, как грех тяжел.

Прошли десятилетия боли.
Мы в старой избушке вдвоём.
Хозяин не ходит по полю,
Забыв об азарте своём.

Он лёг на кровать, задыхаясь,
Прижал меня крепко к груди.
Он умер, со мной не прощаясь,
Оставив века впереди.

Остыли тяжёлые руки,
И в доме застыл неуют.
Я больше не слышу ни звука —
Лишь крысы под полом снуют.

Я — вещь. Я не знаю страдания.
Но в этой глухой наготе
Я — памятник без покаяния
Своей роковой пустоте.

Хозяин истлеет. Я буду
Всё так же мертво лежать.
Ведь я — механизма чудо,
И создано я убивать.