Каждый человек это адрес и календарь

КАЖДЫЙ ЧЕЛОВЕК — ЭТО АДРЕС, КАЖДЫЙ ЧЕЛОВЕК —КАЛЕНДАРЬ
Меган Фернандес

Не всё есть язык, не всё имеет смысл.
Стейн тоже это понимала — со всеми ее отступлениями о существительных.
Стейк может означать что угодно; разве вы сейчас думаете о стейке?
Не надо. Стейк — это ковёр, это канат, это столовая-луг. Стейк — это кол,
вонзённый в жирное, чёрное сердце. Люди принимают близкую встречу со смертью
за близкую встречу с Богом. Они ласкают край, и этот край
разит святостью. Мне никогда не смириться с тем, что когда-то мы были детьми.
Наша внутренняя жизнь копится, копится, пока ангелы маскируются под кухонную губку. «Дорогой ангел!» — бормочу я.
Я обращаюсь к несущемуся миру. Я возвожу в ранг святых жестяные банки из-под газировки и улетаю на север
зимой. Каждый человек — это адрес, точно так же, как каждый человек — это календарь.
Ты — это полдень среды на улице Этьен-Марсель.
В последний день мая выигрывается футбольный матч, и на улицах
взрываются фейерверки. Молодые голуби в испуге разлетаются от каменной церкви в Бельвиле.
Укроп крупно нарезается для салата. Я читаю о том, как всякий раз,
вводя в язык новый гендер, мы лишь подтверждаем чистоту старых.
Противостоять режиму — значит также объективировать его, признавая тем, что тобой управляет. Я
каждый день выбираю встать и начать свои выходки. «Ты — театр одной актрисы», —
сказала мне в баре в Бруклине некая танцующая тень. Когда-то я любила человека,
который вывел меня за пределы языка. С вами такое бывало?
Это как наркотик. Мною овладело lingering warmth — затяжное тепло плоской куклы,
которую только что оживили. Я сказала: «Воспринимай меня всерьёз». Я сказала: «Я могу быть кем угодно,
кем ты захочешь» — будь то попугайчиком или иным крошечным созданием, пронзительно кричащим вдали
от своего экваториального дома. Как это тропично. Какая-то тропическая эротика.
Я хочу сказать, что между мной и моими хозяевами,
между мной и «домом господства» было слишком много языка. Мы колотили друг друга, продираясь
сквозь червоточину знаков; мы швыряли друг друга сквозь щекотку времени.
Иногда во время секса я вижу, как мне улыбается алфавит. Буквы облачены в рясы и капюшоны и окружают меня, словно
толпа монахов, устроивших групповуху. Они выстраиваются и перестраиваются, сменяя друг друга.
Я сдерживаю порыв сложить из них слова.

EVERY PERSON IS AN ADDRESS, EVERY PERSON IS A CALENDAR
Megan Fernandes

Not everything is language, not everything is meaningful.

Stein got this, too, with her whole digression on nouns.

A steak can mean anything, are you thinking of a steak right now?

Don’t. A steak is a carpet, a rope, a canteen meadow. A steak is a stake

in a fat, black heart. People mistake a close encounter with death

as a close encounter with God. They caress the edge and the edge

stinks of holiness. I’ll never get over that we used to be children.

Our inner lives gathering, gathering while angels disguise

themselves as a kitchen sponge. Dear angel, I mutter!

I address the rushing world. I make saints of soda cans and fly north

in winter. Every person is an address the way every person is a calendar.

You are a Wednesday afternoon on Rue Etienne Marcel.

On the last day of May, a soccer game is won and fireworks burst

in the streets. Young pigeons, in fright, flee a stone church in Belleville.

Dill is chopped rough into a salad. I am reading about how every time

we put a new gender into language, we prove the purity of the old ones.

To oppose a regime is also to reify it as what governs you. I choose

every day to get up and perform my antics. You are a one woman show,

a dancing shade said to me at a bar in Brooklyn. I loved someone once

who took me outside language. Have you ever had that?

It’s a drug. I was possessed with the lingering warmth of a flat puppet,

recently animated. I said, take me seriously. I said, I can be who you want,

I being a parakeet or another diminutive creature, squawking far

from her equatorial home. How tropic. What tropic erotics.

What I’m saying is there was a lot of language between me and my masters,

between me and the house of mastery. We pummeled each other through

the wormhole of signs, we tumbled the other through the tickle of time.

Sometimes during sex, I see the alphabet smiling at me.

The letters wear robes and hoods and encircle me like a gangbang

of monks. They arrange and rearrange, taking their turns.

I resist the urge to spell.

«Моя подруга рассказывала мне о „саб-дропе“ — состоянии, когда сабмиссив после секса переживает эмоциональный спад. В этом падении мы можем утратить дар речи, потерять самих себя, потерять свой „адрес“, так сказать. Наше „распадение“ может быть исполнено наслаждения, но возвращение из пространства дезориентации обратно — в холодные, узкие объятия языка и смысла — имеет свою цену. Та последняя сцена — нежелание писать слова по буквам, нежелание читать, нежелание просто „быть“ или придавать миру смысл — это и есть прозрение „нижнего“; это взгляд, устремленный вверх, позволяющий увидеть всё, что властвует над тобой — твоих дурных господ: предметы, существительные, проявления маскулинности, пассивно-агрессивные реплики в баре. Лучше всего ответить на этот взгляд взором безразличной добычи. Что еще остается делать с языком, как не подчинять его сюрреализму времени? Превращать губку в ангела? Отрицать „альфу“ — она же алфавит».
— Меган Фернандес

Меган Фернандес — американская поэтесса южноазиатского происхождения. Она является автором трех поэтических сборников: «Я делаю всё, что мне говорят» (I Do Everything I’m Told, Tin House, 2023), «Хорошие мальчики» (Good Boys, Tin House, 2020) и «Королевство и после» (The Kingdom and After, Tightrope Books, 2015). Фернандес занимает должность доцента кафедры английского языка в колледже Лафайет, где также выступает в качестве приглашенного писателя. Она живет в Бруклине, Нью-Йорк.