Глава 83. 84. 85. 86. 87

Глава 83. Исповедь сыну

В каморке тесной, в час ночной,
Свеча дрожала на столе.
Карл позвал сына: «Сядь со мной,
Вся правда скрыта в этой мгле».
Анри испуган, он молчит,
Глядя на бледное лицо.
А сердце в рёбрах так стучит,
Сжимаясь в тесное кольцо.

Достал старик из сундука
Дневник, потёртый от годов.
Дрожала старая рука,
Не нужно было лишних слов.
Раскрылась тайна прошлых дней,
Что  обильно лет в душе спала.
Среди теней и средь огней
Она наружу поползла.

«Послушай, сын, я не святой,
Моё в крови лицо и имя.
Я Карл Мортен, я шёл тропой,
Что не прощается святыми.
В Париже, много лет назад,
Я совершил постыдный грех.
И нет теперь пути назад,
И смолк навеки добрый смех.

Учитель Феликс был как свет,
Он был душою чист и ясен.
Но я нарушил свой обет,
Мой умысел был так ужасен.
За горсть блестящих луидоров
Я жизнь его во тьме пресёк.
Без лишних криков и раздоров
На смерть наставника обрёк».

Анри застыл, не в силах встать,
Мир пошатнулся перед ним.
Как мог отец его убить?
Как мог он быть совсем другим?
Тот, кто учил его добру,
Кто был примером и скалой,
Теперь признался поутру,
Что был убийцей в тьме ночной.

Но глядя в полные слёз очи,
На скорбный, согбенный хребет,
Анри не в силах среди ночи
Проклятье вымолвить в ответ.
Лишь жалость горькая в груди
Зажглась к несчастному отцу.
«Отец, что ждёт нас впереди?
К какому движемся концу?»

Карл встал, и голос был суров:
«Жанетты нет, мой ангел скрылся.
Я сбросить должен груз оков,
О чём я столько лет молился.
Мой путь окончен здесь, в глуши,
Я в путь последний ухожу.
Для искупления души
Я правду миру расскажу.

В Париж поеду я, мой сын,
На плаху голову склонить.
Я грешник, раб своих седин,
Не в силах больше так я жить.
Пусть сталь холодная меча
Прервёт мой долгий, страшный сон».
Сказал он, гаснет пусть свеча,
В каморке слышен только стон.



Глава 84. Последний поклон

Настало утро. Свет немилый
Залил деревню и поля.
Карл собрал всех, лишившись силы,
Вздохнула тяжко вся земля.
На площадь ту, где в день пятничный
Он их учил читать стихи,
Пришли толпою необычной
И старики, и пастухи.

Пришли всем миром, семьями,
Предчувствуя беду в груди.
С поникшими колосьями
Их ждало горе впереди.
Карл вышел к ним, седой и бледный,
Предстал пред ними без прикрас.
И в тишине, почти победной,
Раздался старца тихий глас.

«Простите, люди, я ухожу,
Мой долг священный меня зовёт.
Я правду небу лишь расскажу,
Настал расплаты моей черёд.
Я покидаю родной порог,
Чтоб честь вернуть и покой души.
Закончен долгий мой земной срок
В этой лесной и глухой тиши».

Он поклонился им в пояс низко,
Как будто просит за всё простить.
И стало горе так близко-близко,
Что невозможно его испить.
Заплакали вдовы и знахарки,
Мужчины скрыли в ладонях взгляд.
И слёзы были горьки и жарки,
Как будто в сердце попал им яд.

К его коленям прижались дети,
Не понимая, зачем уходит.
Кто их защитит на этом свете,
Когда беда на порог заходит?
«Останься, отче! — толпа молила, —
Ты наш учитель, ты наш оплот!»
Но в нём иная зрела сила,
Что к искуплению ведёт.

Осиротела вмиг округа,
Погасло солнце в разгаре дня.
Они теряли отца и друга,
В огне печали себя казня.
Но Карл стоял, как скала, недвижим,
Решенье твёрдо в душе храня.
Он стал далёким, хоть был и ближним,
В лучах холодного огня.


Глава 85. Завет Карла

Смягчилось сердце, видя слёзы,
Карл дал последнее добро.
Пусть утихают в душах грозы,
В словах звучит лишь серебро.
«Мельница старая Менье
Теперь, Анри, в твоих руках.
Служи на ней родной семье
И не забудь о бедняках».

«Клянитесь все — и стар, и мал,
Чтоб вдовы хлеб всегда имели.
Чтоб сирота не голодал,
Когда шумят в лесу метели.
Часть муки даром отдавать —
Вот мой завет, закон святой.
Чтоб память добрую стяжать
Своею чистой простотой».


Книги свои он раздал детям,
Букварь вложил в ладонь юнцу.
«Учитесь, дети, жить на свете,
Как подобает храбрецу.
Пусть знанья свет во тьме сияет,
Когда меня здесь не найти.
Пусть разум ваш преград не знает
На длинном жизненном пути».

Вдруг из толпы пастух старик,
Что зло таил и жег амбар,
Припал к ногам и в тот же миг
Заплакал, чувствуя пожар.
Пожар в душе, раскаянья муку,
За старый грех, за зависть лет.
Но Карл подал бедняге руку,
Прощая всё, даря обет.

Обнял врага, как брата, нежно,
Слезу смахнул с его лица.
И стало в мире безмятежно
От милосердья мудреца.
Под общий плач и звон молитвы
Он взял свой посох, старый плащ.
Закончив внутренние битвы,
Ушёл туда, где слышен плач.
Дорога в Париж вдаль ведёт,
Любовь осталась за спиной.
Народ за ним вослед поёт,
Прощаясь с доброю душой.



Глава 86. Явка с повинной

Дорога лентой бесконечной
Вела его в Париж седой.
С душой смиренной и беспечной
Он шёл на встречу со судьбой.
Слабело тело, ныли кости,
Но дух крепчал в его груди.
Он шёл не как к друзьям в гости,
А зная — плаха впереди.

Туман над Сеною клубился,
Скрывая шпили и мосты.
Париж пред ним опять явился,
Лишённый прежней красоты.
Знакомых улиц очертанья
Всплывали в памяти его,
Как эхо старого страданья,
Где не осталось ничего.

Он шёл к Дворцу, где правосудье
Вершило некогда дела.
Где человечьи перепутья
Судьба суровая сплела.
Там Ларош ждал его годами,
Ищейка грозный и немой.
Теперь за этими вратами
Найдёт он вечный свой покой.

Гвардейцы путь пресекли властно,
Скрестились копья у ворот.
Смотрел старик на них бесстрастно,
Как смотрит тот, кто смерти ждёт.
Он на посох свой опёрся,
В глаза солдатам заглянул.
И голос в воздухе простёрся,
И город в страхе притонул.

«Я — Карл Мортен! Пришёл с повинной!
Я тот, кого искал закон.
За старой правдой, за былинной,
Явился я под этот звон.
За Феликса, за кровь седую,
Что пролил я в былые дни,
Я жизнь отдам теперь иную,
Лишь совесть, небо, сохрани».
Затихло всё. Гвардейцы смолкли,
Услышав имя из веков.
Как будто в сердце их осколки
Разбили тяжесть всех оков.
Весть полетела птицей быстрой
В покои пышные дворца,
Где воздух, душный и нечистый,
Ждал покаянья беглеца.

Король Людовик, стар и болен,
Услышал шум у тех ворот.
Он был судьбою недоволен,
Но помнил всё, что время трёт.
Тот случай давний, ту трагедию,
Он помнил детскою душой.
И вот, подобно сновиденью,
Пришёл старик к нему большой.

Призрак из прошлого восстал,
Предстал пред троном без боязни.
Тот, кто полвека убегал,
Теперь не требовал приязни.
Париж застыл в немом восторге,
Следя за правдой роковой.
В великом жизненном торге
Карл победил, придя домой.



Глава 87. Искупление Карла

Суд был недолог. Старые тома
Раскрыли судьи, прахом посыпая.
В них жизнь его — и свет, и кутерьма,
Ищейки след, что вел к земному краю.
Пред ними «сверхчеловек» стоял седой,
Спокоен взором, не прося пощады.
Он жаждал смыть свой грех святой водой,
Иль кровью на камнях чужой ограды.

На допросах он правду лишь речёт,
Смиренно подтверждая преступленье.
Пусть кровь его по плахе потечёт,
Чтоб получить души освобожденье.
Париж затих, внимая старику,
Чья воля крепче стали и булата.
Он сам подставил шею под чеку,
Зная, что в смерти — высшая расплата.

На площади, где утренний туман
Скрывал толпы немое ожиданье,
Закончен был великий сей роман,
И смолкло запоздалое рыданье.
Карл на помост взошёл с душой пустой,
Свободной от земного притяженья.
Он в небо зрел с надеждой и мечтой,
Не чувствуя ни страха, ни смятенья.

Палач поднял свой длинный, острый меч,
Как знак того, что род его знатен.
Карл не пытался жизнь свою сберечь,
На солнце не искал он больше пятен.
«Прости, Феликс… Жанетта, я иду…» —
Шептал он, закрывая веки тихо.
Он победил в себе свою беду,
И замолчало вековое лихо.

Удар меча — и смолкнул сердца стук,
Земные завершилися страданья.
Освободился дух от вечных мук,
Исполнив роковые предсказанья.
Толпа вздохнула, словно океан,
И разошлась, храня в душе причастье.
Рассеялся истории обман,
Оставив только горе и несчастье.

А далеко, где мельница шумит,
Где воды речки катятся неспешно,
Анри с сынишкой Шарлем не спит,
Качая колыбель свою безгрешно.
Там новый жизнь рождается росток,
Младенец спит, не ведая о горе.
И золотится нивы колосок,
В зелёном и бескрайнем их просторе.

Анри берёт отцовский дневник,
Где каждый шаг записан был с тоскою.
Он к тем страницам бережно приник,
Дрожащею и верною рукою.
Закрыл его навеки, навсегда,
Чтоб пыль времён былое поглотила.
Пусть утечёт кровавая вода,
Что столько лет их души бередила.

«Клянусь, — сказал он, глядя на детей, —
Что род наш будет жить по чести строгой.
Без хитрости, без злобы и сетей,
Идя прямой и светлою дорогой».
Оставив в мире добрые следы,
Они забыли старое проклятье.
И расцвели в провинции сады,
Как символ мира, правды и участья.