Провода

Приходит зима, и пространство сужается до точки,
до инея на алюминиевой жиле, до хриплого «бля» в трубке.
Это время, когда телеграфные столбы — точно
зубы в пасти окраины, смотрятся как скорлупки.
Провода, особенно старые, любят гудеть натужно
на языке, состоящем из ветра и снежной крупы,
и в этом гудении больше судьбы и стужи,
чем в ворковании голубя или в помарках толпы.

Ток — это та же кровь, только без эритроцитов,
бег электронов, чья цель неизвестна, но скорость близка
к скорости мысли, застрявшей в тисках целлюлита
зимнего неба над почерневшей спиной лесополосы. Тоска.
Я слышу, как в трубке, прижатой к скуле, копошится эхо,
словно младенец в утробе, не знающий, кто отец.
Это молчание — форма, лишенная смеха,
спрессованный крик, потерявший свой образец.

И лучше всего это слышно не в городе, где помехи
от трамваев и сплетен глушат астральный мотив,
а здесь, на столбе, где фарфор, словно саван прорехи,
прячет искру, что мечется, суть вещей перекрыв.
Смотри, как петляет нить от столба к бараку,зараза,
как коченеет медь, превращаясь в подобие вен.
Всё, что ты не сказал, превращается снова во фразу
«я занят», в короткие гудки — язык перемен.

Двуногий пейзаж. Безъязыкая зона. Равнина
провисает под тяжестью сказанных и не сказанных слов.
Напряжение — это всего лишь разница между спиной
и той силой, что гонит по жилам озноб полюсов.
Жизнь — разговор, перебитый помехами. Помни об этом,
когда телефон, прозвенев, оборвется на верхнем «соль».
Провода — это просто способ прикинуться светом,
чертой меж тобой и тем, что зовется «ноль».