ОНИ и МЫ

Героини испанских преданий...
Умирали, любя,
Без укоров, без слёз, без рыданий.
Мы же детски боимся страданий...
И умеем лишь плакать, любя.

Потому что они — заседают,
Отменяя игру.
В детской шутке угрозу читают,
За мораль в кабинетах страдают —
Запрещая стихи поутру!

Мы же молча идём до прилавка,
Эти книги спасаем, любя.
Ведь смешное — последняя ставка,
К их законам с издёвкой поправка,
Где мы прячем от мира — себя!

Пышность замков, разгульность охоты,
Испытанья тюрьмы —
Всё в легендах. А нам до икоты
Милы ведомств высоких заботы,
Подопечным у строгой зимы.

Прокурор предрекает паденье,
В «Людоеде» — маньяк!
Депутатам кругом преступленье:
В звонком смехе им чудится тленье,
В каждом слове мерещится враг.

Потому что они — заседают,
Отменяя игру.
В детской шутке угрозу читают,
За мораль в кабинетах страдают —
Отнимая стихи поутру!

Мы же молча идём до прилавка,
Эти книги спасаем, любя.
Ведь смешное — последняя ставка,
К их законам с издёвкой поправка,
Где мы прячем от мира — себя!

Им не ясен ни Остер, ни юмор,
Их пугает невидимый враг!
Если кто-то от шутки не умер —
Значит, он не сдаётся никак!

Им «советы» страшней динамита,
Им ирония — гибельный яд!
И сурово, в тиши, деловито —
Запрещают и шутку, и взгляд!

Мы все книги подряд, все напевы
Разметаем с витрин!
Опасаясь надзорного гнева,
Сберегая познания древо
От их скучных седых паутин.

Потому, как испанские девы,
Мы не гибнем, любя, на костре.
Мы смеёмся — направо, налево,
Обращая запреты в припевы...
Как учили советы в игре!


Не так давно в новостях промелькнули тревожные звоночки: Григорий Остер вдруг стал «не очень» подходящим для воспитания детей, свободолюбие Лермонтова вызывает вопросы, а некоторые труды и письма Льва Толстого и вовсе официально признаются экстремистскими материалами. Безусловно, никто не спорит с тем, что нужно обращать внимание на действительно деструктивный контент. Но история раз за разом доказывает одну простую истину: настоящая литература всегда переживает своих цензоров.

Мне, человеку, выросшему на великой русской и советской поэзии, изучавшему латынь, древнегреческий и иврит, становится искренне грустно наблюдать за этим. Грустно от того, что чиновничий взгляд любого ранга неизменно выбирает самый примитивный путь - путь запретов и выискивания опасности там, где её никогда не было, просто потому, что кому-то так захотелось. Именно из этого чувства, вдохновившись нервом и ритмикой цветаевского слога, я написал эти стихи. Это мое личное отношение к происходящему абсурду и напоминание о том, что настоящие смыслы мы всё равно сбережём.