Пушкин и чума

Я оказался в старинном доме. Он встретил меня тишиной.
Тёмные балки, тяжёлые шторы, свеча на столе — её неровный свет плясал на листах бумаги.
За окном — пустынная осенняя равнина. Воздух был неподвижен, будто затаил дыхание.
В кресле у камина сидел он — Александр Сергеевич Пушкин. Всклокоченные волосы, задумчивый взгляд, пальцы сжимают перо... Перед ним лежал раскрытый блокнот с набросками стихов.
Я нерешительно подошёл:
— Александр Сергеевич... Я слышал, вы пишете о чуме. О пире во время чумы. Но как можно пировать, когда смерть ходит по улицам? Я... я боюсь чумы.
Пушкин медленно поднял глаза, отложил перо, улыбнулся чуть иронично, но без насмешки:
— Бояться — это нормально, друг мой. Страх — часть жизни, как дождь или ветер. Без него мы бы не ценили моменты смелости. Но вспомните: разве не было в вашей жизни мгновений, когда страх вдруг отступал? Когда вы чувствовали, что способны на большее?
— Перед чем? — спросил я, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Что может быть сильнее страха смерти?
Он слегка откинулся на спинку кресла, задумчиво посмотрел на пламя свечи, затем медленно поднялся и подошёл к окну.
— Видите ли, друг мой, — начал он неторопливо, — в каждом из нас дремлет великий человек. Не тот, кого восхваляют на площадях и воспевают в одах, а тот, кто способен встретить бурю лицом к лицу, не склонив головы. Тот, кто умеет слышать музыку жизни, даже когда вокруг всё воет и дрожит земля под ногами.
Он отошёл от окна, сделал несколько шагов по комнате, остановился у стола, бережно коснулся листа с набросками стихов, будто проверял, живы ли ещё эти строки.
— Я долго искал этого человека в себе... Но он всегда был здесь, внутри. Понимаете? Остаётся лишь пробудить его — дать ему голос, позволить говорить моими устами, действовать моими руками...
Пушкин обернулся ко мне. В глубине его глаз вспыхнула яркая, почти пророческая искра. 
— И вы откроете его в себе, — произнёс он твёрдо, почти торжественно. — Очень скоро.
Он подошёл ближе, положил руку мне на плечо. Тепло его ладони словно передавало частицу той внутренней силы, о которой он говорил.
— Этот великий человек не требует громких подвигов. Он просит лишь одного: не предавать себя. Не позволять страху затмить свет внутри. Жить так, будто каждый день — последний. Любить так, будто любовь вечна. Писать так, будто слова могут остановить саму смерть.
Пушкин слегка улыбнулся, и в этой улыбке было что;то ободряющее, почти отеческое.
— «Есть упоение в бою, и бездны мрачной на краю...» — произнёс он тихо, почти шёпотом, но слова прозвучали громко, как удар колокола. — Понимаете? Не в том дело, чтобы не бояться. А в том, чтобы превзойти страх. Взять его за шиворот да поставить на место!
— Но это же чистое безумие! — возразил я. — Пировать, когда кругом беда, люди мрут, улицы пустеют... Как такое в голову вообще прийти может?
— Безумие? — Пушкин обернулся, глаза его сверкнули. — А жить в постоянном страхе — разве не безумие? Чума придёт — или не придёт. Она не спрашивает нашего разрешения, не стучится в дверь с вежливым поклоном. Но мы можем выбрать, как жить до её прихода. Можно прятаться, дрожать... А можно просто жить. Петь, любить, спорить, писать стихи. Даже смеяться. Это и есть наш ответ чуме. Наш бунт, понимаете?
— То есть вы хотите сказать, что пир — это не легкомыслие, не какая;то блажь, а... вызов? Прямо в лицо судьбе?
— Именно, — кивнул Пушкин. — Вызов судьбе. Утверждение жизни перед лицом смерти. Не глупая бравада, не поза для картин, а настоящий выбор. Мы не можем победить чуму одной лишь осторожностью, запершись в четырёх стенах. Но можем победить её в себе. Страх — он ведь коварный: сперва парализует волю, потом высасывает радость, а там и до могилы недалеко.
За окном прошумел ветер, зашелестели последние листья. Пушкин вдруг хитро прищурился и неожиданно расхохотался — звонко, заразительно, так, что мне невольно захотелось улыбнуться в ответ.
— Да вы только представьте, — сказал он, отсмеявшись, — если бы все сидели по домам, тряслись от страха да вздыхали: «Ах, чума! Ах, беда! Спасите-помогите!» — кто бы тогда писал стихи? Кто бы влюблялся до беспамятства? Ну в самом деле, кто бы устраивал дуэли из-за прекрасных дам, а? Мир бы стал ужасно скучным местом!
— Вы всё шутите... — пробормотал я, невольно улыбаясь.
— А почему бы и нет? — подмигнул Пушкин. — Жизнь слишком коротка, чтобы ходить с постной миной, словно на похоронах. К тому же, знаете ли, смех — отличное оружие против любых напастей. Он, как шпага: и блестит, и колет, и настроение поднимает! Да что там — он саму смерть отпугивает, если верить старым преданиям.
Я невольно улыбнулся шире:
— В школе меня, кстати, обзывали Пушкиным. В начальных классах. Из-за смуглого цвета лица. Мол, «вот он, наш Пушкин, только маленький и без бакенбард». Иной раз аж до слёз доводили!
Пушкин на мгновение замер — и вдруг снова разразился звонким хохотом:
— О, да это ещё пустяки! В лицее друзья и вовсе дразнили меня обезьяной, а порой — французом. Последнее, признаться, нравилось мне куда больше. Так что, юный друг, примите мои искренние поздравления! Пусть даже в столь юном возрасте, но вы уже удостоились сравнения со мной.
А насчёт бакенбард... Должен заметить, их отсутствие пока идёт вам только на пользу. Поберегите их до поры до времени!
— Спасибо, Александр Сергеевич, — прошептал я.
Он улыбнулся:
— Не за что, друг мой. Помните: великий человек внутри вас — не метафора. Он реален. И он ждёт, когда вы дадите ему волю.
Свеча мигнула, тени дрогнули... Я резко распахнул глаза — и вот я лежу, моргаю, никак не пойму: это что, сон был, что ли?
За окном какой-то рассвет виднеется. Серо-голубой свет этот самый сквозь шторы просачивается, на стене прямоугольники рисует.
Дышу как-то неровно, чуть ли не задыхаюсь...
А в голове, прямо в груди будто, эти слова звенят: «Великий человек внутри вас — не метафора. Он реален».
Ну да, конечно, реален... Сижу, повторяю про себя эту фразу и сам не пойму — то ли смешно, то ли жутко.
Моргаю ещё раз, тру глаза кулаками.
Ну точно, всё — проснулся.

Фрагмент из романа «Частица вечности»