Как Агафья рифму искала, а вместе с ней и любовь

В давние времена, когда над Доном ковыли серебрились, а казачьи курени в небо дым пускали, жил-был народ говорливый с присказками, с песнями, с прибаутками. И любовь была как солнце ясное, коли полюбил — душа поёт, слова сами в строки складываются. А коли разлюбил — тоска-печаль, но и то в рифму, чтобы душу отвести.

Но случилась однажды беда невиданная. Проснулась как-то Агафья, девица красоты неписаной, а на сердце тяжесть. Встала она у окна светлицы, глядит на степь бескрайнюю, а слов для песни нет. Хочет сказать: «Ой ты, степь широкая», а дальше — пустота. Хочет про казака своего суженого молвить, а язык не ворочается.Ушли стихи-песни.

Сначала никто будто и не заметил. А потом хлестнула эта беда, как нагайка казачья. Люди стали говорить просто так, без складу. «Подай воды», «Иди работай», «Хлеб на столе». Скука смертная! Песни казачьи умолкли. А главное — пропала любовь. Как её без слов красивых выразить? Как девице про очи ясные сказать, если всё «глаза» да «глаза»? Как парубку про косу русую спеть? Стали люди друг на друга глядеть, как на пустое место. Встретятся, кивнут и разойдутся. Ни сватовства тебе пышного, ни гуляний до утра.

Агафья от этого пуще прежнего затосковала. Казак её, Михайло, стал хмурым да молчаливым. Раньше он ей такие слова говорил — сердце замирало, а теперь только буркнет: «Здравствуй» и в степь уйдёт.

Сидела Агафья как-то на завалинке, слёзы горькие лила. Друг её мудрый Орёл на плетне сидел, головой крутил.

— Эх, — вздохнула Агафья, — Видать, сглазил нас кто али проклятие наложил. Слова живые из мира ушли.

И вдруг Орёл молвил голосом человечьим:
— Не проклятие то, а забвение великое. Люди веру в силу слова потеряли. А без веры слово — что кобыла без узды.
— Верно говоришь, Орёл. Но где ж ответ искать? Кто подскажет, как рифму вернуть?
Орёл с насеста вспорхнул и сел Агафье на плечо.
— Есть место на краю света, за курганами да за Доном, где мудрец старый живёт — Боян, внук Велеса, знахарь слов. Он всё ведает. Только путь к нему труден. Испытания ждут нас страшные.

Агафья утерла слёзы рукавом кумжа.
— А мне терять нечего. Без любви да без песни жизнь не мила. Веди нас, Орёл! Богун, пёс мой верный, за мной!

И отправились они в путь-дорогу. Степь донская их встретила ветром буйным да жарой полуденной. Шли они день, шли другой. Впереди Агафья идёт, за ней Богун трусит, степной дух чует. Над ними Орёл летит, с высоты путь высматривает.
На третий день вышли они к хутору большому. А там беда лютая приключилась из-за той же напасти словесной. Казаки меж собой разругались. Раньше бы они спор свой за чаркой горилки решили да песней помирились бы. А теперь сидят хмурые, друг на друга волками смотрят.
— Ты мне слово кривое сказал! — кричит один.
— А ты мне не поклонился! — вторит другой.
И уже за нагайки хватаются не понарошку.

Остановила их Агафья.
— Братья-казаки! Что ж вы делаете? Кровь пролить хотите из-за обиды пустой?
А ей в ответ из толпы:
— А ты кто такая? Чего лезешь? Иди своей дорогой!

Люди забыли не только рифмы да песни, но и уважение к ближнему своему. Слово стало оружием коротким и тупым.

Агафья не стала спорить или кричать в ответ. Она села прямо в пыль посреди дороги и запела. Вернее, попыталась запеть без рифмы простую песню о степи родной:

— Ой ты, степь широкая, трава зелёная, солнце жаркое.

Хотела было продолжить казачка, да слов не нашла. Голос был тихим и дрожал от слёз. Но слышалась в нём такая искренность и тоска по утраченному счастью, что даже самые злые казаки замолчали. Что-то дрогнуло в их очерствевших сердцах. Вспомнили они себя молодыми, вспомнили песни матерей своих.

Богун тихонько завыл в такт голосу низким басом, и получилась странная музыка из нескладных слов и звериного воя.
Казаки переглянулись.
— Эх, ведь и правда красиво вышло, хоть и нескладно.
И опустили они нагайки. Первый шаг был сделан.

Отправились путники дальше. Долго ли, коротко ли, пришли они к кургану древнему. А на кургане том сидит человек в чёрном кафтане богатом, сапогах сафьяновых. Сам гладкий да лоснящийся, а глаза холодные.
— Куда путь держите? — спрашивает он голосом елейным.
— К Бояну идём за советом великим! — отвечает Агафья.
А человек тот усмехается криво:
— Я и есть Боян. Но совет мой дорогого стоит. Я вам рифму верну, но не всем сразу. Я её продам тому, кто больше заплатит.
Агафья ахнула:
— Как же так? Слово Божье не продаётся! Оно для всех должно быть!
Богач расхохотался:
— Глупая! В этом мире всё продаётся! Хочешь вернуть песню своему казаку? Плати златом-серебром! Хочешь людям радость вернуть? Плати! Нет у тебя денег? Так и сиди со своей нескладной речью!

Богун зарычал на него глухо из-за спины хозяйки: мол, не тронь её! Орёл же слетел вниз и сел прямо на плечо к Агафье, будто защищая её:
— Пустое всё это злато твоё! Слово как ветер — далеко разносится, все услышат. А ты его в сундук запереть хочешь? Задохнётся оно там!
Богач закричал:
— Прочь пошёл! Не твоего ума дело!

Но тут Агафья сделала то, чего он не ожидал. Не стала она торговаться или плакать, а просто посмотрела прямо в глаза и сказала тихо:
— Ты думаешь, что купил слова? Нет. Ты купил пустые звуки. Рифма же живёт вот здесь. Она приложила руку к его груди. Богач отшатнулся как ужаленный.

В этот момент налетел ветер донской, подхватил он пыль с кургана и швырнул её прямо в лицо богачу вместе с песком и мелким камнем. А когда пыль улеглась, исчез человек в чёрном кафтане вместе со своим богатством бесчестным. Был он — и нет его. Видать, степь-матушка не любит тех, кто её душу на деньги меняет.
Остался лежать на земле лишь один золотой перстень с камнем чёрным.
Агафья подняла его и выбросила далеко в траву:
— Не нужно мне твоего золота проклятого!
И пошли они дальше втроём.

Долго плелись они через балки глубокие, да через поля ковыльные седые. Совсем из сил выбились. И вывели их пути-дороги к Дону. Тиха была река в этом месте, берега топкие да камышом поросшие.
Стоит Агафья на берегу и плачет: как реку перейти? Ни моста нет, ни брода не видать.
Вдруг видит — плывёт по реке бревно толстое да к берегу прибивается.

Богун первым на него прыгнул, проверил на прочность. Крепкое оказалось. Орёл взлетел повыше, путь высматривает: нет ли в воде нечисти какой?
Ступила Агафья на мокрую кору, и тут бревно под ней закачалось, да так, что чуть в воду не сбросило. Вода в реке вдруг почернела, забурлила холодными ключами со дна.
А из камышей голос раздался скрипучий:
— Куда плывёшь? Зачем тебе на тот берег? Там холодно да голодно! Вернись назад! Там твой Михайло небось уже другую нашёл! Там песни петь некому! Всё зря!
То был голос тоски самой глубокой, страха перед неизвестностью и неверия.
У Агафьи сердце зашлось от этих слов. Руки похолодели, опора из-под ног уходить стала. Но тут Богун схватил зубами край её рубахи и потянул назад к середине бревна: «Держись!».
А Орёл бросился так низко, что крылом задел черную гладь, и крикнул:
— Не слушай тьму речную! Она лжёт! Любовь твоя настоящая никуда не денется! Рифма вернётся ко всем сразу! Плыви!
Слова Орла мудрого придали сил Агафье. Выпрямилась она во весь рост на шатком бревне и бросила в ответ тьме речной:
— Я верю! Верю в людей! Верю в Михайлу своего! Верю в силу слова живого!
Как только она это вымолвила, вода вокруг посветлела, из чёрной стала серой, а потом голубой-голубой, как небо ясное! Бревно перестало качаться и понесло их к другому берегу.
Выбрались они на сушу мокрые до нитки, но живые и невредимые.

А там их уже ждал он — Боян, мудрец-словоделатель.
Не было на нём ни кафтана богатого, ни шапки соболиной. Сидел он у костра в рубахе холщовой да лаптях плетёных. Борода седая до пояса, а глаза молодые-ясные смотрят с прищуром добрым.
Поклонились ему путники до самой земли сырой.
Мудрец улыбнулся:
— Заждались мы вас. Я уж думал, алчность али тоска речная вас погубит, на дно утащит. Но вижу я главное: веру вы свою сберегли.

Сел он к костру поближе и начал рассказ свой:
— Не сглазил вас никто и не проклял ядом змеиным. Сами вы виноваты. Людишки-то ваши веру потеряли не только в слово красивое, но и друг в друга. Слово стало коротким как лай собачий или крик птичий. Стали вы ценить вещи мёртвые больше живого дыхания речи певучей.

Агафья слушала его, затаив дыхание.
— Так как же нам быть теперь? Как вернуть всё?
Мудрец взял веточку сухую от костра, повертел в пальцах узловатых да кинул её в огонь.
— Рифма. Она ведь как огонь костра этого. Чтобы горел ярко, дров подбрасывать надо постоянно, чувства новые искать, людей слушать сердцем открытым. А вы дрова-то свои пожгли все ради выгоды да злобы мелкой!
Он помолчал немного, глядя на пламя пляшущее.
— Но есть одно средство верное. Последнее полено сухое осталось у вас в запасе сокровенном.
Он посмотрел Агафье прямо в глаза:
— Имя своё полное скажи мне при спутниках верных!
Девушка растерялась было:
— Так Агафья я.
Мудрец головой покачал:
— Не то говоришь! Имя твоё тайное есть. То имя нежное да ласковое, которым тебя только мать родная звала али суженый твой Михайло шептал!
Покраснела Агафья маковым цветом до самых корней волос русых:
«Агафьюшка», — прошептала она едва слышно.

И вдруг случилось чудо невиданное!
Как только это имя ласковое слетело с губ её, тихим ветром донским пронеслось над всей степью бескрайней! От края до края!
И отозвалось оно эхом тысячеголосым во всех сердцах людских разом! «Агафьюшка»
«Михайло»
«Матушка»
«Батюшка»
«Друг сердешный».

Люди по всей донской земле замерли там, где стояли: кто с коромыслом у колодца воду пролил, кто плугом землю пахал, кто шашку точил хмуро. И вспомнили они все разом имена свои тайные да имена тех, кого любили когда-то и любят сейчас. Вспомнили тепло рук материнских. Вспомнили взгляд первой зазнобушки своей!
И хлынули слова обратно в мир потоком бурным!
Сначала нескладные ещё были речи те от долгого молчания. Но вот первый казак затянул старую песню походную хриплым басом. Вот баба какая-то запела над дитём плачущим колыбельную нежную.
А потом как грянуло со всех сторон! Как полилось! Песни свадебные смешались с частушками озорными. Частушки те перетекли в былины про казаков донских. Былины те обернулись стихами новыми про любовь светлую.
Рифма вернулась!
Вернулась, потому что вспомнили люди главное слово — Имя. То самое слово-заклинание древнее славянское, что душу человеческую обозначает лучше любого прозвища или клички собачьей.
Вернулась любовь вместе со словом красивым!

Михайло вдруг песню сложил новую про косу русую и побежал он к жёнушке своей через всю степь босиком по росе утренней о любви спеть!
А Мудрец стал прощаться:
— Дело великое сделано. Теперь ваш черёд хранить эту веру крепче прежнего.
Он протянул Агафьюшке маленький цветок степной — бессмертник сухой:
— Возьми. Это тебе память о том пути трудном и о силе имени твоего истинного.

С тех пор прошло много лет.
Живёт Агафьюшка со своим Михайлом душа в душу в курене просторном над самой рекой, детей-внуков воспитывают. Народ снова говорит складно да ладно. Но нет-нет да вспомнит кто-нибудь из старых казаков эту историю дивную про то время пустое, когда люди говорить разучились.
А Агафьюшка бережно хранит сухой цветок бессмертника — память о своем подвиге.
Но всё чаще смотрит она вдаль, прислушивается. Неужели что-то изменилось? Али кто снова забыл свои имена подлинные?