Рабыня Изаура

— Это письмо от Леонсио? — с едва скрываемым волнением спросила донья Эстер, подходя к мужу в гостиной.

— Да, оно пришло вчера утром, —  ответил командор Алмейдо, сложив лист вдвое и протянув жене.

Она бережно развернула письмо и принялась читать.

Написано оно было сдержанно: их единственный сын не был склонен к излиянию чувств.

— Он здоров?

— Пишет, что здоров.

— А учёба?

— Идёт успешно.

Эстер вздохнула. Её пальцы невольно сжали край бумаги.

— Семь долгих лет прошло, а мне до сих пор кажется, что он только вчера уехал из поместья, — тихо сказала она. — Возможно, ему не следовало покидать нас в столь юном возрасте.

Командор поджал губы.

— Леонсио должен помнить, ради какой цели он находится в Париже, — холодно ответил он. — Я вложил в его образование немалые средства.

Повисло молчание.

Эстер направилась к дивану, стоявшему посреди гостиной, и, устроившись на нём, продолжила чтение письма.

Командор, заложив руки за спиной, подошёл к приоткрытому окну, выходящему в сад.

Лицо его оставалось непроницаемым, однако внутри нарастало раздражение: он не выносил подобных разговоров.

В его мире не было места чувствам.

На принадлежавших ему плантациях сахарного тростника десятки темнокожих рабов трудились под палящим солнцем, повинуясь лишь воле своего господина.

Большинство из них было обречено на жизнь, полную страданий.

Но Алмейдо это нисколько не заботило: важнее было, чтобы фазенда приносила доход.

В окрестностях Кампоса она считалась одной из самых богатых.

Дочитав последние строки письма, Эстер подняла взгляд на мужа, стоявшего у окна спиной к ней.

Она давно свыклась с его властным нравом и знала, что перечить ему нет смысла.

— Я не сомневаюсь в вашем решении, — едва слышно сказала она. — Мне лишь не хватает присутствия сына.

Командор промолчал.

Он не считал себя обязанным давать объяснения кому бы то ни было, даже собственной жене.

Он прекрасно понимал: обучение Леонсио за рубежом обошлось ему в целое состояние.

На эти деньги можно было расширить поместье, увеличить число рабов или закупить скот у местных торговцев.

К тому же сын явно что-то таил.

Сумма, которую он попросил переслать к завершению учёбы, была столь значительной, что даже для него её выплата оказалась весьма ощутимой.

В своих редких письмах он пытался оправдаться, объясняя внезапные расходы — то на аренду жилья, то на дополнительные занятия по юридическим дисциплинам.

Командор не верил ни единому слову: тех денег, которые он пересылал, должно было хватать на всё необходимое.

Он едва сдерживал порыв гнева.
 
К его облегчению, годы учёбы подходили к завершению, и вскоре Леонсио должен был вернуться на фазенду.

С раннего детства их сын рос капризным и своенравным.

Школьные занятия давались ему нелегко, и лишь благодаря щедрому покровительству командора он переходил из класса в класс.

В семье же его слабости всегда находили снисхождение.

Эстер чрезмерно баловала его, потакая капризам.

Ему же не доставало времени заниматься воспитанием.
 
С утра до позднего вечера он сидел в просторном, залитом солнечным светом кабинете, погружённый в бумаги и дела имения.

Управление большим хозяйством требовало опыта, знаний и полной отдачи.

Но теперь всё обстояло иначе: командор достиг почтенного возраста и страдал от множества недугов.

Силы его угасали, а волосы покрывались сединой.

Размышления о будущем всё чаще тяготили его душу и лишали привычной твёрдости, с какой он прежде смотрел на завтрашний день.
 
Но предаваться этим мыслям было некогда.

В скором времени ему предстояло лично убедиться в том, что его единственный сын и наследник готов принять на себя управление поместьем и сохранить честь дома Алмейдо.

Он же намеревался провести остаток своих дней на окраине Рио-де-Жанейро, в небольшом домике на берегу тихого озера, довольствуясь доходами от фазенды и сбережениями.

Однако было бы заблуждением полагать, что Леонсио тотчас же по прибытии возьмётся за ведение дел.

Он не испытывал ни малейшего желания управлять фазендой, а сама мысль о работорговле вызывала у него отвращение.

Его ум и амбиции были поглощены рискованными торговыми предприятиями и спекуляциями, сулившими огромные прибыли, — лишь в этом он видел путь к быстрому приумножению родового состояния.

Во время учёбы Леонсио не раз покидал Париж, отправляясь в путешествия по другим европейским странам и открывая для себя их культуру и традиции.

Столица же давала ему всё, к чему он стремился: роскошные наряды, балы и театры.

На эти удовольствия он с лёгкостью расточал отцовские средства, восхищаясь искусством прославленных актёров.

К обучению, однако, он не проявлял подобного усердия: лекции в университете посещал нерегулярно — лишь тогда, когда сам того желал, а не из чувства долга, хотя среди преподавателей были весьма известные личности.

Леонсио был человеком среднего роста.

Его лицо отличали строгие аристократические черты: прямой нос, высокий лоб и выразительный подбородок.

Аккуратно подстриженные усы придавали его облику особую привлекательность.

Тёмные волосы были гладко зачёсаны назад, лишь у висков выбивались небольшие пряди.

Всем своим видом он излучал уверенность, невольно притягивая к себе взгляды парижских дам.

К женщинам он никогда не оставался равнодушен, оказывая им знаки внимания и покупая всякие безделушки.

Однако, несмотря на свою красоту и обаяние, ни одной из них не удалось завоевать его сердце.

Это вовсе не означало, что он отказывался от любовных утех. Напротив, он охотно предавался им, став одним из постоянных клиентов дома доньи Эулалии.

Командор замер у приоткрытого окна гостиной, любуясь вечерним пейзажем.

Перед его взором открывался живописный вид: апельсиновые деревья, усыпанные золотистыми плодами, соседствовали со стройными пальмами, а яркие тропические кусты гибискуса красовались среди густой листвы, озарённые мягким светом.

В воздухе разливался аромат трав и цветов.

Жаркий сентябрьский день клонился к закату.

На лугу, покрытом сочной зеленью, протяжно блеяли овцы.

Неподалёку от них под тенистыми кронами акаций лежали коровы, лениво пережёвывая корм и прогоняя хвостами докучливых насекомых.

По двору усадьбы сновала домашняя птица.

У дальней стороны сада располагался широкий двор, где тянулись деревянные бараки — жилища невольников.

Там же находились амбары и загоны для скота.

Рабы были заняты привычными делами: одни несли воду, другие тащили тяжёлые корзины, доверху наполненные апельсинами, третьи спешили исполнить приказания.

Вся их жизнь была подчинена строгому распорядку.

Командор погрузился в раздумья, мысленно возвращаясь к Эстер.

Её чрезмерная опека над молодой мулаткой, с раннего детства жившей в их доме, вызывала у него раздражение.

Мало того, что она воспитала её как принцессу, обучив грамоте, манерам и игре на фортепиано, — она ещё и позволила ей сидеть за одним столом с ним.

Изаура была такой же рабыней, как и прочие, но пользовалась необычной для её положения привилегией и выполняла лишь лёгкие поручения по дому.

Алмейдо считал подобные вольности излишними, и всё же вынужден был терпеть их, дабы не выслушивать упрёки жены.

Тем не менее в глубине души он понимал: Эстер всегда мечтала о дочери, а родила упрямого сына.

Леонсио...

Это имя всё чаще вызывало в нём раздражение.

Изменился ли он за эти годы или, напротив, стал ещё своенравнее?

Командор развернулся и медленно прошёлся по гостиной, держа руки за спиной.

— Леонсио слишком долго живёт вдали от реальности, — наконец произнёс он, словно продолжая разговор, которого уже не было.

Эстер подняла на него взгляд.

— Он живёт так, как вы сами ему позволили, — тихо произнесла она.

Эти слова не были упрёком — скорее усталым признанием.

Он не ответил.

На мгновение в дверном проёме показалась тень, и тут же исчезла.

Командор заметил её краем глаза, но не обратил внимания.

Эстер, однако, продолжала смотреть в сторону дверного проёма.

— Изаура? — негромко позвала она.

Ответа не последовало.

— Она только что была здесь, — произнесла Эстер, будто убеждая саму себя.

— Рабыне не место в таких разговорах! — холодно отрезал командор.

Эстер промолчала, но лёгкое движение её губ выдало несогласие.

Она сложила письмо.

— Леонсио вернётся, — сказала она после паузы. — И всё непременно изменится к лучшему.

Командор ухмыльнулся.

— Изменится к лучшему? Он вернётся, чтобы вдоволь насытиться моими деньгами.

— Это его дом.

— Дом ещё не делает человека хозяином.

— Он ваш сын.

— Именно поэтому ему придётся многому научиться.

Эстер прижала письмо к груди, словно боялась выпустить из рук единственное, что связывало её с сыном.

Она долго молчала, собираясь с мыслями.

— Вы можете сколько угодно судить его, — тихо произнесла она. — Но для меня он прежде всего мой мальчик. Я люблю его так же сильно, как и в тот день, когда впервые взяла его на руки.

Никакие деньги не стоят лет, которые он провёл вдали от семьи.

— Любить мало! — резко возразил командор. — Когда-нибудь ему предстоит управлять всем этим хозяйством. Здесь одного материнского сердца недостаточно.

Эстер опустила глаза, стараясь справиться с волнением.

— Он ведь семь лет учился. Неужели вы не допускаете мысли, что он вернётся другим человеком? Вы уже осудили его, хотя он ещё не успел переступить порог этого дома.

Иногда ему нужен был отец, а не наставник, — тихо добавила она.

— Довольно! Я допускаю только то, что вижу. А пока я вижу лишь бесконечные счета и письма с просьбами о деньгах.

Командор сел в кресло у стены и провёл ладонью по резному подлокотнику.

— Посмотрим, чему научила его жизнь, — произнёс он уже спокойнее. — Годы умеют ломать сыновей быстрее, чем отцовские поучения.

Эстер ничего не ответила.

Она лишь осторожно разгладила сложенное письмо, словно на нём ещё оставалось тепло рук сына. Больше всего на свете ей хотелось увидеть его и после долгих лет разлуки вновь заключить в свои объятия.

Угасали последние лучи солнца. Гостиная погружалась в сумерки.

В коридоре послышался шорох.

Командор насторожился.

— Изаура, — произнёс он громче прежнего. — Войди.

Несколько секунд никто не отвечал.

Затем на пороге появилась девушка.

Одета она была в скромное кремовое платье с аккуратным белым воротничком.

В её глазах застыла растерянность.

— Простите, сеньор... Я не хотела подслушивать, — произнесла она.

— Но подслушивала, — холодно заметил командор.

— Я... услышала голоса, когда несла сюда подсвечник. Хотела войти, но решила не мешать.

Эстер тихо позвала её.

— Войди, дочка. Не бойся.

Изаура приблизилась к массивному столу в центре гостиной, накрытому белой скатертью, и, поставив на него серебряный подсвечник, зажгла свечи одну за другой.

Тёплый свет наполнил комнату, сгладив суровые черты лица командора.

Казалось, напряжение, ещё недавно витавшее в воздухе, понемногу отступало.

— Изаура, распорядись, пожалуйста, чтобы сегодня стол накрыли в гостиной. Мы все вместе поужинаем здесь.

— Хорошо, крёстная.

Девушка поспешила исполнить поручение.

Эстер подошла к комоду у стены, выдвинула верхний ящик и положила в него письмо.

Спустя несколько минут в гостиную вошли служанки в белых передниках и без промедления принялись накрывать к ужину. Вскоре всё было готово: на столе появились ароматное жаркое, свежий хлеб, блюда с овощами и хрустальный графин с вином.

Некоторое время царило молчание, нарушаемое лишь тихим звоном столовых приборов.

Эстер заговорила первой:

— Я хотела бы попросить вас помочь Приюту Святого Антония, — произнесла она после недолгой паузы. — Настоятельница Мария сообщила мне, что детям не хватает одежды и лекарств.

Командор не ответил сразу. Он неторопливо доел жаркое, затем взял со стола графин и налил себе бокал вина.

Эстер слишком хорошо знала его, чтобы принять это молчание за равнодушие.

Под суровой внешностью мужа она видела человека, который редко говорил о своих чувствах, но всегда выполнял свой долг.

— Какая сумма потребуется? — наконец спросил он.

— Двадцать пять милрейсов, — ответила Эстер. — Этого должно хватить.

Командор едва заметно кивнул.

— Хорошо. Завтра распоряжусь, чтобы управляющий выдал необходимую сумму.

Эстер с благодарностью посмотрела на мужа.

— Спасибо, Алмейдо! Я знала, что вы не откажете.

Она на мгновение умолкла, представляя долгожданную встречу с сыном.

— Я так счастлива, что вскоре Леонсио вернётся домой. Столько лет я ждала этого дня, — продолжила она. — Каждое его письмо заставляло меня думать о том, насколько он повзрослел за эти годы.

Изаура, отломив небольшой кусочек хлеба, подняла на Эстер взгляд и тихо сказала:

— Я тоже рада за вас, крёстная. Наверное, сеньор Леонсио очень изменился?

Эстер ласково улыбнулась ей.

— Благодарю тебя, дитя. Надеюсь, что изменился.

Командор сделал последний глоток вина и поставил пустой бокал на стол.

— Измениться может каждый, — сухо заметил он. — Но далеко не каждый достоин стать наследником.

Эстер спокойно посмотрела на мужа.

— Не будем судить его заранее. Пусть сначала вернётся домой.

Жануария сегодня превзошла саму себя, — продолжила она, отложив вилку. — Телятина получилась необыкновенно нежной.

— Жануария будет рада услышать, что ужин пришёлся вам по вкусу, — оживилась Изаура. — Она всегда старается приготовить для нас что-нибудь особенное.

— Она и вправду умеет порадовать нас своими блюдами, — согласилась Эстер.
 
За окнами опускались вечерние сумерки.

Мягкий свет свечей скользил по стенам и старинной мебели.

Каждый из присутствующих был погружён в свои мысли.

В глубине двора протяжно залаяли собаки.

Изаура осторожно промокнула салфеткой губы, положила её рядом с тарелкой и поднялась из-за стола.

— Если вы больше не нуждаетесь во мне, крёстная, позвольте пожелать вам доброй ночи.

— Доброй ночи, дитя моё.

Девушка вышла из гостиной.

Командор проводил её взглядом.

— Ты по-прежнему относишься к ней как к родной дочери, — произнёс он уже без резкости.

— Потому что она давно стала частью нашей семьи, — тихо ответила Эстер.

Он быстро поднялся со стула.

— Доброй ночи, Эстер, — сказал он.

— Доброй ночи вам.

Алмейдо направился в свою комнату в тяжёлом расположении духа.

В Париже у него не было доверенных лиц, и он не знал, куда исчезают его деньги.

«Ничего, — подумал он, — вскоре Леонсио вернётся, и тогда наконец состоится разговор, которого я так долго ждал».

Эстер ещё некоторое время сидела за столом, размышляя о муже. Годы нисколько не изменили его нрав. Впрочем, у него были свои слабости: страсть к портвейну и карточной игре.

Случалось, он не возвращался домой до рассвета.

Она не одобряла его поступков, но давно смирилась с тем, что спорить с ним бесполезно.

Вошла служанка и принялась убирать со стола.

Эстер поднялась.

Завтра она должна была отправиться в Приют Святого Антония, чтобы навестить сирот, нуждавшихся в помощи.

С этой мыслью она удалилась к себе в спальню.

В небольшой комнате на втором этаже Изаура не могла уснуть, думая о скором возвращении сеньора Леонсио из Парижа.

Мысль о том, что ещё один образованный человек будет волен распоряжаться собственной жизнью, пробуждала в ней тревогу.

Она вздохнула. К чему были её знания и утончённые манеры, если она оставалась рабыней, не властной самой выбирать свою участь?

Но иной раз, в минуты уединения, она позволяла себе мечтать. Ей грезилось, что однажды наступит день, когда она обретёт свободу.

Новая жизнь казалась ей несбываемой.
И всё же где-то в глубине души у неё теплилась искра веры в то, что её судьба изменится.

Изаура ещё долго лежала в постели, прислушиваясь к шелесту листвы за окном и далёкому лаю собак. Наконец веки её сомкнулись, и она незаметно для самой себя погрузилась в мир сновидений.

С первыми лучами солнца фазенда Алмейды пробуждалась к новому дню.

Она располагалась у подножия высоких холмов, покрытых тропическим лесом.

Вокруг неё раскинулись сады и обширные зелёные пастбища.

Среди этого великолепия возвышался дом строгих пропорций, отличаясь изяществом архитектуры.

В его стенах начинались привычные утренние приготовления.

На кухне толстая Жануария уже хлопотала у очага, а молодая служанка помогала ей с хозяйственными делами.

Работы здесь всегда хватало.

Кухня находилась в самом заднем крыле дома и была на удивление тесной, с одним узким окном, выходившим в хозяйственный двор.

У дальней её стены возвышалась кирпичная печь с широким основанием и потемневшим от огня сводом.

Напротив печи стоял длинный деревянный стол.

Воздух был наполнен ароматами хлеба и свежесваренного кофе.

Молодая служанка стояла у стола, нарезая овощи острым кухонным ножом.

— Донья Эстер с самого утра отправилась в Приют Святого Антония, — сказала она.

— Ради детей-сирот она готова подняться на рассвете, — ответила Жануария.

— Доброе у неё сердце, — добавила Лусия.

— За всю свою жизнь я не встречала женщины добрее доньи Эстер. Сколько она натерпелась со своим мужем — одному Богу известно...

— Вы о командоре? — спросила Лусия.

— А о ком же ещё?! — бросила Жануария. — Сколько ночей бедняжка дожидалась его возвращения домой, сколько слёз пролила из-за его развлечений...

— И всё это время терпела?

— Терпела... Что ещё ей оставалось?..

Жануария тяжело вздохнула.

— Командор всегда полагал, что ему дозволено всё: играть в карты до позднего часа, пить вино, предаваться ночным утехам...

— И донья Эстер всё это знала? — удивлённо спросила Лусия.

— Конечно, знала, — ответила Жануария. — Разве от неё что-либо скроешь, когда весь дом видит, как господин возвращается под самое утро?

Она ненадолго замолчала, помешивая содержимое кастрюли.

— Много чего пришлось пережить донье Эстер за все эти годы. Но Господь не оставил её без утешения. После стольких страданий послал ей девочку, которая стала для неё как дочь.

— Изауру? — спросила Лусия.

— Изауру, — с теплотой произнесла Жануария.

— Ей не суждено было иметь дочь, которую она могла бы назвать своей по крови, зато она обрела ту, к которой привязалась всем сердцем.

— Значит, донья Эстер очень её любит?

— Любит? — переспросила Жануария. — Да она души в ней не чает. Стоит ей чем-нибудь опечалиться, как донья Эстер тут же старается узнать, что её тревожит. Для неё нет большей радости, чем видеть Изауру счастливой.

Лусия улыбнулась и снова принялась за овощи.

Старая кухарка помешала содержимое кастрюли и попробовала соус с деревянной ложки.

— Чего-то соли не хватает, — пробормотала она.

Лусия отложила нож и пододвинула ей соль.

— Вот, возьми.

Жануария взяла щепотку соли, добавила её в соус и снова принялась помешивать содержимое котла.

— Знаешь, а Изаура ведь очень красивая, — вдруг сказала Лусия. — Я иной раз сама не могу понять, откуда у неё такая красота.

— Да, девушка она — глаз не отвести. И кожа у неё светлая, почти белая. Лицо нежное, волосы тёмные и густые...

— Иногда даже трудно поверить, что она родилась рабыней.

— Её мать была мулаткой, а отец — португалец, — пояснила Жануария. — От него ей, видно, и досталась такая светлая кожа. Да и сама природа не поскупилась на красоту.

Лусия на мгновение задумалась, затем тихо произнесла:

— Наверное, поэтому на неё все и обращают внимание.

— Красота — не самое главное, дитя, — заметила Жануария. — У Изауры доброе сердце. Вот за это донья Эстер её и любит.

— Я слышала, что мать Изауры умерла при родах.

— Да, — подтвердила Жануария. — Так оно и было. Бедняжка не пережила родов.