Рабыня Изаура

— Это письмо от Леонсио? — спросила донна Эстер, подходя к мужу в гостиной.

— Да, оно пришло вчера утром, — ответил командор Алмейдо, сложив лист вдвое и протянув жене.

Она аккуратно развернула письмо и принялась читать.

Написано оно было крайне сдержанно: их единственный сын не был склонен к излиянию чувств.

— Он здоров?

— Сообщает, что здоров.

— А учёба?

— Успешно продвигается.

Эстер вздохнула. Её пальцы невольно сжали край бумаги.

— Семь долгих лет прошло, а мне до сих пор кажется, что он только вчера уехал из поместья, — тихо сказала она. — Возможно, ему не следовало покидать нас в таком юном возрасте.

Командор поджал губы.

— Леонсио должен помнить, ради какой цели он находится в Париже, — холодно ответил он. — Я вложил в его образование немалые средства.

Повисло тягостное молчание.

Эстер медленно подошла к дивану, стоящему посреди просторной гостиной, и, облокотившись на спинку, продолжила чтение письма.

Командор, скрестив руки за спиной, направился к окну, выходящему в апельсиновый сад.

Лицо его оставалось непроницаемым, однако внутри нарастало раздражение: он не выносил подобных разговоров.

В его мире не было места чувствам.

На принадлежавших ему плантациях сахарного тростника десятки темнокожих невольников от зари до позднего вечера трудились под палящим солнцем, зная лишь власть и непреклонную волю господина.

Их нередко подвергали жестоким наказаниям у позорного столба в центре двора.

Суд почти никогда не вставал на сторону рабов.

Большинство из них были обречены на дни, полные неумолимой нужды и вечной тревоги.

Но командора это совершенно не заботило — важнее было, чтобы фазенда приносила доход.

В округе Кампоса она считалась одной из самых богатых.

Основой этого благосостояния служило производство сахара, который через торговых посредников поставлялся на внешние рынки.

При благоприятных условиях плантации обеспечивали большие объёмы сырья, а отлаженная переработка позволяла извлекать из него максимальную прибыль.

Когда на землю опускались сумерки, можно было увидеть, как десятки измученных непосильным трудом невольников тянулись к своим тесным баракам.

Их одежда была изорвана, а ступни покрыты мелкими трещинами от долгой ходьбы по раскалённой земле.

Едкий дым от костров, разведённых посреди лагеря, смешивался с запахом сушёной травы, наполняя вечерний воздух.

Возле одного из бараков стоял управляющий и раздавал распоряжения на следующий день.

Его голос звучал холодно и властно.

Это был Франсиско — человек с густой седой бородой и пронзительным взглядом.

Он отличался особой жестокостью и не стеснялся пускать в ход кнут.

Ему было вверено хозяйство командора, и он неустанно поддерживал порядок, внимательно контролируя каждую деталь.

Управляющий почти никогда не оставался один. Обычно за ним следовали несколько всадников, вооружённых карабинами и готовых усмирить любого, кто осмелится подступить.

Эстер наконец закончила чтение письма и с лёгкой грустью посмотрела на мужа, стоящего у окна спиной к ней.

Она давно свыклась с его властным нравом и уже знала, как себя вести.

— Я не сомневаюсь в вашем решении, — едва слышно сказала она. — Мне лишь не хватает присутствия сына.

Командор промолчал.

Он не считал себя обязанным отчитываться перед кем бы то ни было, даже перед собственной женой.

Он знал одно: обучение Леонсио на юридическом факультете за рубежом обошлось ему в колоссальную сумму.

А ведь на эти средства можно было бы расширить поместье, увеличить число рабов или закупить скот у местных торговцев.

К тому же в сердце его закралась тень сомнения.

Сын явно что-то таил.

Сумма, которую он попросил переслать за последние месяцы учёбы, оказалась настолько велика, что даже для него её выплата стала нелёгким испытанием.

В своих редких письмах он пытался оправдываться, объясняя внезапные расходы — то на аренду жилья, то на дополнительные занятия, то на нужды в университете.
 
Командор не верил ни единому слову: тех денег, что он пересылал, должно было хватать на все потребности сына.

Он едва сдерживал порыв гнева.
 
К счастью, обучение Леонсио подходило к завершению, и он вскоре должен был вернуться на фазенду.

С раннего детства их сын отличался дерзостью, был капризен и ленив, нередко проявлял упрямство.

Учёба в школе давалась ему не без усилий, и лишь благодаря щедрому покровительству командора он переходил из класса в класс.

Эстер разбаловала его, потакая капризам.

Ему же недоставало времени уделять внимание воспитанию.
 
С утра до позднего вечера он сидел в просторном, залитом солнечным светом кабинете, погружённый в бумаги и дела имения.

Управление большим поместьем требовало особых навыков и полной отдачи.

Но теперь всё обстояло иначе: он достиг почтенного возраста и страдал от множества недугов.

Силы его угасали, а волосы покрылись лёгкой проседью.

Размышления о будущем всё чаще тяготили его душу и лишали привычной твёрдости, с какой он прежде взирал на завтрашний день.
 
Командор собрался с мыслями.

В скором времени ему предстояло лично убедиться в том, что его единственный сын и наследник готов принять управление поместьем на себя и сохранить честь дома Алмейдо.

Он же намеревался провести остаток своих дней на окраине Рио-де-Жанейро, в небольшом домике у берега тихого озера с прозрачной, чистой водой, довольствуясь доходами от фазенды и сбережениями.

Однако было бы заблуждением полагать, что Леонсио тотчас же, по прибытии, примется за ведение дел.

Он не испытывал ни малейшего желания управлять плантацией, а занятие работорговлей вызывало у него глубокое отвращение.

Его ум и амбиции были поглощены рискованными торговыми проектами, сулившими огромные прибыли, — лишь в этом он видел путь к быстрому и значительному росту родового состояния.

Но теперь, привыкший к роскошной жизни в Париже, он с беспечной лёгкостью расточал отцовские средства, предаваясь соблазнам светского общества: элегантным костюмам, великолепным балам, театрам и опере с её чарующей музыкой и виртуозной игрой актёров.

Что касается лекций в университете, посещал он их нерегулярно — чаще по собственной воле, нежели из усердия, хотя среди преподавателей были весьма известные личности.

Леонсио был выше среднего роста.
 
Его лицо отличали строгие аристократические черты: прямой нос, высокий лоб и выразительный подбородок.

Аккуратно подстриженные усы придавали ему особый шарм.

Тёмные волосы были гладко зачёсаны назад, с лёгкими прядями у висков.

Всем своим видом он излучал уверенность, невольно притягивая к себе взгляды парижских дам.

Любил ли он женщин? Без сомнения, любил.

Но, несмотря на всю свою красоту и обаяние, ни одна из них не смогла завоевать его сердце.
 
Долгие годы он проводил вдали от отчего дома, и это время, наполненное учёбой и самостоятельной жизнью, сделало его более зрелым и рассудительным.

Это вовсе не означало, что он отказывался от любовных утех. Напротив, свои плотские помыслы он подкреплял ещё более развратной практикой.

Командор замер у приоткрытого окна гостиной, любуясь видом вечернего сада.

Перед его взором раскинулся восхитительный пейзаж: апельсиновые деревья, усыпанные золотистыми плодами, соседствовали со стройными пальмами, а яркие тропические кусты гибискуса выступали среди листвы, озарённые мягким тёплым светом.

Лёгкий ветерок доносил запах трав и цветов.

Жаркий день клонился к закату.

На лугу, покрытом сочной зеленью, протяжно блеяли овцы.

Неподалёку от них под тенистыми кронами акаций лежали коровы, лениво пережёвывая корм и прогоняя хвостами докучливых насекомых.

Вокруг усадьбы семенила домашняя птица.

С левой стороны благоуханного сада располагался широкий двор, где тянулись деревянные бараки — жилища невольников.

Там же находились амбары и загоны для скота.

Из дверей и окон доносились голоса и шаги: одни несли воду, другие тащили тяжёлые корзины, доверху наполненные апельсинами, третьи спешили между строениями.

Каждый шаг был подчинён строгому распорядку.

Командор погрузился в раздумья, мысленно возвращаясь к Эстер.

Её чрезмерная опека над молодой мулаткой, с раннего детства жившей в их доме, вызывала у него раздражение.

Мало того, что она воспитала её как принцессу, обучив грамоте, изысканным манерам и игре на фортепиано, — она ещё и позволяла ей сидеть за одним столом с ним.

Всё это не укладывалось в его голове.

Изаура была такой же рабыней, как и прочие, но занимала особое положение и выполняла лишь лёгкие поручения по дому.

Командор считал такие вольности излишними, и всё же вынужден был терпеть, чтобы не выслушивать упрёки жены.

Тем не менее в глубине души он понимал: Эстер всегда мечтала о дочери, а родила беспутного сына.

Леонсио...

Это имя всё чаще вызывало в нём раздражение.

Остепенился ли он за эти годы или стал ещё упрямее?

Командор развернулся и медленно прошёлся по гостиной, держа руки за спиной.

— Леонсио слишком долго живёт вдали от реальности, — наконец произнёс он, словно продолжая разговор, которого уже не было.

Эстер подняла на него взгляд.

— Он живёт так, как вы сами ему позволили, — тихо ответила она.

Эти слова не были упрёком — скорее усталым признанием.

В гостиной повисло молчание.

Из коридора донеслись едва уловимые шаги.

На мгновение в дверном проёме показалась тень и тут же исчезла.

Командор заметил её боковым зрением, но не придал этому значения.

Эстер, однако, задержала взгляд на дверном проёме чуть дольше обычного.

— Изаура? — негромко позвала она.

Ответа не последовало.

— Она только что была здесь, — произнесла Эстер, будто объясняя сама себе.

— Ей не место в таких разговорах, — холодно отрезал командор.

Эстер промолчала, но её взгляд выражал несогласие.

Она сложила письмо.

— Леонсио вернётся, — сказала она после паузы. — И всё переменится.

Командор ухмыльнулся.

— Переменится? Он вернётся, чтобы распоряжаться тем, что ему не принадлежит.

— Это его дом.

— Дом ещё не делает человека хозяином.

— Он ваш сын.

— Именно поэтому ему придётся многому научиться.

Эстер прижала письмо к груди, словно боялась выпустить из рук единственное, что связывало её с сыном.

Она долго молчала, собираясь с мыслями.

— Вы можете сколько угодно судить его, — тихо произнесла она. — Но для меня он прежде всего мой мальчик.

Я люблю его так же сильно, как в тот день, когда впервые взяла на руки.

Она замолчала, стараясь справиться с волнением.

Командор опустился в кресло и устало провёл ладонью по подлокотнику.

— Посмотрим, чему научила его жизнь, — произнёс он уже спокойнее. — Годы умеют ломать людей быстрее, чем отцовские наставления.

Эстер ничего не ответила.

Она лишь осторожно разгладила сложенное письмо, словно в нём ещё оставалось тепло рук сына.

День клонился к вечеру. Гостиная постепенно погружалась в сумерки.

В коридоре послышался лёгкий шорох.

Командор насторожился.

— Изаура, — произнёс он громче прежнего. — Если ты там, войди.

Несколько секунд никто не отвечал.

Затем в дверном проёме появилась девушка.

Она остановилась на пороге, опустив глаза, и почтительно склонила голову.

— Простите, сеньор... Я не хотела подслушивать, — сказала она с волнением в голосе.

— Но подслушивала, — холодно заметил командор.

Изаура вздрогнула.

— Я... услышала голоса, когда несла свечи в гостиную. Хотела войти, но поняла, что разговор важный.

Эстер с нежностью посмотрела на неё.

— Не бойся, дочка. Подойди.

Девушка приблизилась и, бережно поставив на стол серебряный подсвечник, зажгла свечи одну за другой.

Мягкий свет озарил комнату, сгладив суровые черты лица командора.