Триединство

Пахнет мятой, полынью и жжёной корой,
В старой чашке дымится настой.
За окном темнота разлилась антрацитом,
В этом доме у каждого — счёты с судьбой.

На каминной полке, укутанный в шаль,
Хтосик курит сухой зверобой.
Он ворчит, что в кастрюле остыла кутья,
И в углах нарушают покой.
«Ох, распустишь ты, ведьма, бесовскую сыть!
Снова хвост из-под лавки торчит!
Я веками учил этот дом сторожить,
А от парня — лишь искры в ночи!»

Из тени комода, где спрятан кинжал,
Выползает ухмылка и рожки.
Родовой её бес — адский взор, триумфал,
Растянулся у ведьмы в ножках.
«Эй, дедуля, расслабься, не порть волосок,—
Хмыкнул бес, поправляя копытце. —
Если б я не подсыпал в котёл порошок,
То корова не стала б доиться!

Я храню её род от кандальной тоски,
Раздуваю в крови её пламя!
А твои пирожки и сырые носки —
Просто пыль под моими ногами».

Ведьма тихо смеётся, мешая угли,
Карты плавно ложатся на скатерть.
Ей подвластны и тайны далёкой земли,
И любой, кто посмеет проклясть её.

«Ну-ка, тише, зануды, — звучит её сказ, —
Хватит спорить, чей статус важнее.
Хтосик держит уют, чтоб очаг не угас,
Бес — крадёт для меня орхидеи.

Один — моя память, мой корень и тыл,
С ним посуда не бьётся от злости.
Другой — моя сила, мой яростный пыл,
Что ломает завистникам кости».

Бес затих, подмигнув из угрюмой тени,
Хтосик выпил наваристый квас.
В этом доме сплелись и грехи, и огни,
И таинственный, призрачный час.

На часах ровно полночь. Заплакала выпь,
Вспыхнул синим огнём дымоход.
Растекается в воздухе сонная зыбь,
И луна завершает обход.

Ведьма карты смешала, задула фитиль,
Тень легла на резную кровать.
Ветки старых ракит опустились на шпиль —
Этой ночью положено спать.

Бес укрылся хвостом, притаившись в углу,
Снится парню костёр да гроза.
Хтосик тихо забился под печь, во мглу,
И зажмурил сухие глаза.

Дом окутала магия. Крепко и всласть
Спят чертяка, старик и луна.
Завтра снова наступит их общая власть,
А пока — тишина. До темна.