У зеркала

* * *

Перед зеркалом красуясь,
От тебя я слышу: «Рубенс!»
 
Огорчилась: неужель?
А мне мнилось – Рафаэль!
 
Вот истаю, словно воск, –
Будет Брейгель или Босх!

***

Девочка плачет…
А шарик летит.
             Б. Окуджава


Ах, кем бы притвориться,
чей облик бы принять,
чтобы заметил рыцарь
и захотел обнять?

У зеркала, вздыхая,
кручусь и так и сяк.
Чего-то не хватает,
какой-нибудь пустяк –

подкрасить и припудрить,
и блёклый локон взбить,
чтобы мозги запудрить –
заставить полюбить.

Ах, как эти уловки
наивны и смешны,
пути судьбы-плутовки
давно предрешены.

Я знаю, это глупо,
и всё-таки кручусь,
подмазываю губы,
запрятываю грусть.

Какой-нибудь там шарфик –
хоть что-нибудь с собой, –
и возвратится шарик
из дали голубой.

Осуществятся грёзы,
сойдут на нет лета.
И я скажу сквозь слёзы:
как долго ты летал!

***

Уж если мы больше не вместе –
не нужен сценический грим.
Союз с одиночеством честен,
естествен и неоспорим.

Без туши, румян и помады
легко обойдутся стихи.
Их бледному лику не надо
насильственного хи-хи.

Стихи, обвинённые в грусти, –
что им благолепный совет,
ведь их не находят в капусте,
а в муках рожают на свет.

Но если мне на люди выйти –
глаза нарисую и рот,
пусть хочется на небо выти,
а сделаю наоборот.

Живите же жизнью отдельной,
в толпу посылая заряд,
пусть радует мой рукодельный –
чужой невзыскательный взгляд.

Но вам я открою секретик –
запомните этот совет:
слезам — и невидимым — верьте,
глазам нарисованным – нет!

***

Время подносит зеркальце
к нашим живым глазам.
Жить и любить не терпится,
боль для души бальзам.

Зеркальце, зазеркальице,
суженый, покажись!
Смерть уже где-то скалится,
зарясь на нашу жизнь.

Свет мой, скажи мне, зеркальце,
я ль ему всё мила?
В небе тропинка стелется,
всё метель замела.

Время подносит зеркальце
к мёртвым твоим губам –
может, дыханье теплится,
верить нельзя гробам...

Зеркальце занавешено
траурным полотном.
В сердце моём изнеженном
мысль о тебе одном.

В доме напротив зеркальце
в чьей-то дрожит руке.
Волосы мои треплются
на шальном ветерке.

Пусть разобьётся зеркальце,
всё обагрив в крови,
но никогда не смеркнется
око моей любви.

***

В памяти заклинило стоп-кадром,
буду помнить и когда умру -
как ты мне сказал в отделе кадров,
тексты просмотрев: «я Вас беру».

Кто бы мог подумать в ту субботу,
увидав нахмуренную бровь,
что возьмёшь не только на работу –
в сердце, в душу, в плоть свою и кровь.

В перекуры шли все и курили,
сплетни в нашу сторону плели,
мы же говорили, говорили
и наговориться не могли.

Да, у нас в начале было слово,
как у тех Роксаны с Сирано.
Отлетала лишняя полова,
оставалось истины зерно.

Ты мне в стол подкладывал записки,
я их сохранила все, кажись.
Ты не скоро стал мне самый близкий.
Но ты стал им больше, чем на жизнь.

Звал меня ромашкой, золотинкой,
и слова те стали мне уже
старою заезженной пластинкой,
бесконечной музыкой в душе.

А в часы заброшенности лютой,
когда свет не виделся в конце,
стали мне они моей валютой,
неразменной ценностью, НЗ.

Стали те записки мне шпаргалкой,
где ответ – рукою дорогой,
когда смерть начнёт свои пугалки
и качнётся почва под ногой.

И когда, на старость обрекая,
зеркала скривятся, разлюбя,
я прочту, кто я была такая,
кем была я только для тебя.

***

Ты любил меня светлой, воздушной,
золотой, завитой, молодой.
Полюби меня старой, ненужной,
неказистой, больной и седой.

Отразясь в зеркалах, обижаюсь
на безжалостный времени след.
Я всё больше к тебе приближаюсь
по обшарпанной лестнице лет.

С каждым днём мы всё ближе и ближе.
Но любовь — не источник утех.
Полюби меня чёрненькой, слышишь?
Белоснежка завидна для всех.

Что ты скажешь, увидев морщины
и поблёкшие пряди волос...
Мы пред старостью все беззащитны,
если б встретиться нам довелось.

Но я знаю — осушишь мне щёки
поцелуями жарче весны,
и их будет без счёта, без счёта,
и объятия будут тесны.

Ты полюбишь как прежде — любую,
пусть я буду один лишь скелет.
И иду я наощупь, вслепую,
в твои руки по лестнице лет.

***

«Как проснёшься – сразу улыбнись,
радость-рыба на улыбку клюнет», –
говорил мне тот, кто нынче вниз
с неба смотрит и всё так же любит.

Как бы врозь потом не разнесло –
уцелеть дано тому порыву.
Всё забылось, кроме этих слов
про улыбку и про радость-рыбу.

Я не забываю по утрам
улыбаться, словно умываться.
Я уже привыкла к зеркалам,
хоть там нечем больше любоваться.

Но смотрю глазами я того,
кто молился как Прекрасной даме,
не от мира будучи сего,
осыпал стихами как цветами.

Я как рыба на любовь клюю,
ни на миг о ней не забываю.
И на годы долгие плюю,
и на смерть-старуху забиваю.

Это то, к чему не липнет грязь,
что подобно золотому слитку.
В зазеркалье утром, затаясь,
радость-рыба ждёт мою улыбку.


***
«Как проснёшься – сразу улыбнись...»

Улыбаться утром в зеркало устала
бодрою улыбкой, жалкой и неловкой.
А ко мне сегодня снова прилетала
маленькая птичка с белою головкой.

И опять надежда вспыхнула нежданно,
будто бы как прежде нас с тобою двое…
Улыбаюсь птичке, небу и каштану,
а себе не буду в зеркало кривое.

С той поры, когда ты этот свет покинул,
я похоронила все свои улыбки.
Мне отныне нужен очень мощный стимул,
чтобы растопились ледяные глыбки.

И сегодня стала этою уловкой,
тайною улыбкой и моею музкой
маленькая птичка с белою головкой,
что зовётся просто белой трясогузкой.


Ян Вермеер

Женщина у зеркала сидела
или наливала молоко.
Ну какое мне, казалось, дело,
от меня так это далеко.

Женщина стоит вполоборота,
отражаясь в зеркале, в окне…
Как глоток целебный кислорода,
что-то, обращённое ко мне.

Женщина с серёжкой и с кувшином,
занятая чтением письма…
Оглянись сюда, поворожи нам,
как нам жить, чтоб не сойти с ума.

Мы уже давно не пишем писем.
Почему же кажется, что в нём –
нечто, от чего мы все зависим,
согреваясь внутренним огнём.

Мимолётность будничных мгновений,
шёпот века, комнатный мирок…
Ян Вермеер, этот тихий гений,
умиротворённости урок.

Ни сюжетных бурь, ни громких жестов,
облик благородной старины,
чепчик, что так трогательно женствен,
и подсветки с левой стороны.

Женщина письмо читает тихо,
светел взгляд душою и умом.
И сама Вермеера картина
вдруг таким становится письмом.

Чтобы души нам тихонько грели
среди грубых рыл и образин
женщины с жемчужным ожерельем,
зеркало, шитьё и клавесин.

Чтоб могли себе мы выбрать сами
то, с чем жить без горя и стыда.
...И застыла женщина с весами
на пороге Божьего суда.

***

Печаль сиреневая, радость золотая
блеснёт зарницею и скроется вдали…
Весна шагреневая, лёгкой дымкой тая,
мои желанья напоследок утоли.

Смешай коктейль из вешних вод в своём бокале,
чтоб воспарилось, как не снилось и богам.
Не та, что в зеркале, а та, что в Зазеркалье,
подносит палец заговорщицки к губам.

И что с того, что замок хрупок и непрочен?
намёки были так прозрачны и нежны…
Сюжет не главное, важнее междустрочье,
то, что лишь в воздухе, за гранью тишины.

***

Варю кисель и вспоминаю детство –
туманный край за маревом снегов, –
куда давно мечтается мне бегство –
молочных рек, кисельных берегов...

Как бабушкины спицы, промелькали
десятилетья, подменив меня.
Не в зеркале, а та, что в Зазеркалье,
мне руку тянет девочка, маня.

Что ждёт её – она не знает вовсе...
Я продышу туманное стекло
и выдохну: «Теперь уже не бойся.
Всё страшное уже произошло».

* * *

Не бояться зеркал и своих запоздалых прозрений,
отцеплять от себя якоря и чужие клише.
И уверенно «нет» говорить, не скрывая презренья,
и свободное «да» не таить в отворённой душе.

Пусть струится весна, унося, как щепу, в самотёке.
Пусть холодная осень не сводит безжалостных глаз.
Всюду жизнь, даже в самой тоскливой глухой безнадёге.
Надо лишь не мертветь, пока что-нибудь теплится в нас.

Сохранить то тепло за душой, распихать по карманам,
прислониться к единственным в мире плечам и губам,
и питаться как манной бесхитростным самообманом,
предпочтя его правде, свободе и вольным хлебам.

***

Я столько лет уже тебя люблю,
но каждый день по-новому как будто.
То воспаряю, словно во хмелю,
то замираю, мудрая как Будда.

Всё та же в зеркалах, но не внутри,
и каждый стих иначе как-то начат.
Что б ни пиши я и ни говори –
слова всё те же, но всё больше значат.

Таких богатств не снилось королю,
их, может быть, не слыхивал сам Сорос.
Вот написала: я тебя люблю,
а хочется ещё раз, и ещё раз...

Ты можешь быть здесь вовсе не при чём,
не уличён, невинен, непричастен.
Но что-то скажешь просто ни о чём –
и я уже битком набита счастьем.

***

Я втайне знаю: ты хороший,
и сколько б лет не утекло —
фальшивой ласки мне дороже
твоё прохладное тепло.

И что с того, что сединою
зимы окрашены крыла,
что опьяняют сны весною,
но отрезвляют зеркала,

что обманули все июли
цветеньем розовым степи,
но двери крылья распахнули,
и сердце сорвано с цепи.

Пусть всё – виденье, наважденье,
души волшебная игра,
не день рожденья – дня рожденье
теперь я праздную с утра.

В стихе затею я утехи,
что и не снилось – сочиню,
а телефонные помехи
не помешают ничему,–
 
расслышать главные аккорды,
любви единственный улов,
когда сердец границы стёрты,
и всё легко понять без слов.

Уже не пусто и не голо,
и мне не страшно средь зимы,
когда пробьётся словно колос
ко мне родной до боли голос,
когда не я и он, а мы.

***

Что-то чудит погода...
Веку уж четвертак.
Жду от нового года:
«Что-то пошло не так».

Что принесёт в подоле?
Горе или покой?
Зеркало, шутишь, что ли?
Я не была такой.

Что же ты, Бог, задумал, 
и – не довоплотил.
Будто бы кто-то сдунул
или взорвал тротил.

С полки сервиз достану,
что никто не разбил...
Папа, я снова стану
той, какую любил.

Ту, какой любовался,
в зеркале отыщу.
И туда, куда звал всё,
больше не отпущу.

Улыбнись, как бывало,
лишь уголочком рта…
Как бы я ни взывала –
нет тебя ни черта.

Мне бы не в неба омут
с родинками из звёзд,
мне бы к тебе живому –
за миллионы вёрст...

Помнит звонок у двери,
лестница, телефон,
и по моей потере –
их колокольный звон.

Четверть века пробило…
Сколько же это дней?
Как я тебя любила!
С каждым годом сильней.

***

Как тошен мне роман с душою,
где стол накрыт на одною,
где в зеркале лицо чужое
и я его не узнаю.

В блокноте прошлое малюя,
где полугрежу-полусплю,
жива лишь тем, кого люблю я,
убита тем, кого люблю.

Но будь поласковее ты хоть,
плывущая по воле волн,
стиха бесхитростная прихоть,
беды и счастья произвол.

Как просто открывался ларчик -
на кодовое слово "смерть".
Так лампа вспыхивает ярче
пред тем, как напрочь догореть.

Нет обручального на палец,
но есть любимое лицо.
Ну вот и жизнь закольцевалась.
Моё трамвайное кольцо…

***

В эту дырявую насквозь погоду
я как под душем бродила одна,
в улицу, словно в холодную воду,
погружена, никому не видна.

Жизнь потемнела, всё кончено будто.
Встали деревья, дома, чтоб уйти.
Дождь моросящий следы мои путал
и зеркала расставлял на пути.

Всё приводил он собою в движенье,
правдою жеста зачёркивал ложь.
Дождь с необычным воды выраженьем,
чистым и синим сверканием луж.

И открывались мне улиц улики,
встречной улыбки несмелый цветок...
Блики на лицах, пречистые лики,
капелек хлебет и струй кровоток.

В лунную глубь человеческой ночи
падало с неба как в руки ранет,
противореча, переча, пророча –
влажное да – пересохшему нет.

***

Экран и лист бумаги –
как зеркало, куда
глядишь не без отваги,
когда уже года.

И собственный свой голос
услышать можешь там,
не по какому голод,
а тот, который дан.

Нам кажется, мы маги,
Пегас на небо мчит,
но чистый лист бумаги
легко разоблачит.

О мужество поэта,
бесстрашие творца!
От Грэего портрета
не отвернуть лица.

И жизнь прошла впустую,
и скоро умирать…
Но можно подчистую
всё это отыграть.

Единственная ставка –
высокая строка.
За это без остатка
ты вынешь потроха.

Аккорды с неба грянут,
разинутые рты...
И в зеркале проглянут
прекрасные черты.