Fiat lux

 «И сказал Бог: да будет свет. И стал свет».
Книга Бытия (1:3)

«…Ничего вечного на свете нет. А уж человека и подавно. Страшно вспоминать, сколько тебе лет, глядя на девяностолетних стариков-родителей. Их оставляют силы и сознание, желание жить и досаждать тебе своей болью и бесполезностью существования. Родители мучатся вдвое тяжелей детей и внуков. Они уже не надеются на «авось» и «как-нибудь». Они хотят уйти, не докучая близким своей немощностью, их вечный оптимизм направлен теперь только на то, чтобы умереть незаметно и неслышно. Но и на это сил не достаёт.
 
Старики страшатся даже не самого ухода из жизни, а того, что медленной и разрушительной смертью своей испортят все, ради чего они и жили. А жили они в конечном счёте только ради детей, внуков и правнуков, которые тратят на них, немощных и неразумных сейчас, свою такую короткую, прекрасную жизнь. Теперь они знают, какую. Ту самую, которую теперешние старики, не спрашивая у самих детей, им и подарили, и обеспечивали, отказывая себе во всем, не щадя сил и средств, и не понимая, собственно: зачем? Неужели для того, чтобы показать любимым потомкам, что и их ждет та же незавидная судьба? Беспомощность, смерть и забвение.

Женщина, Ольга, ухаживающая за мамой, зовет ее красавицей, голубоглазой принцессой, кормит с ложечки и улыбается ей. И не важно, что мама ее уже не узнает, она понимает порядок слов, сказанный Ольгиным голосом, открывает и закрывает вовремя рот, жует, глотает, сосет воду из трубочки, запивая таблетку. Ольга говорит мне: «Ведь и мы к ним за годы привыкаем, они нам тоже родные, и мы первые замечаем, как они начинают уходить. Их хоронят, и с каждым ушедшим мы провожаем и свои надежды, и свои сожаления, что вот где-то не досмотрели, а могли бы и продлить им жизнь на немножко, на чуть-чуть, на самую малость. На чистой пеленке, в свежем памперсе, причесанными, умытыми и сытыми. Они нам как дети малые становятся. Есть послушные. Есть строптивые. На кого-то и прикрикнуть надо. Но большинство ласку принимают первой. И улыбаются так потешно, будто младенцы.»

У Ольги самой уже внуки, дом и огород в деревне. Она приезжает к своим подопечным на машине с овощами и улыбкой на смуглом лице. У нее в нашем городке - пять одиноких стариков и старух за восемьдесят лет. Она одна из бойцов службы социальной защиты. Можно сказать, служит на смертной передовой. Передвижной госпиталь, полковая кухня, прачка и артистическая выездная бригада с оптимистическим репертуаром: в лице пятидесяти пятилетней женщины, с недавно прооперированной щитовидкой. Говорит она громко и четко. Уверенно. Знает, что делает. И делает не абы как, а как положено: быстро и своевременно. Успевая за два посещения утром и вечером навести такой порядок, что создается впечатление о ее непрерывном присутствии в доме.

Дед, правда, шалит.

У деда боли в животе. Он стонет ночью, вскрикивает. Мочится в трусы, и, держась за стены хрущевки, шатаясь, бредет в туалет, где поссать уже не может, потому что нечем. Ругается матом, снимает мокрые трусы, надевает сухие и бредет назад, чтобы через полтора часа повторить свой поход. Трусы мокрые раскладываются им на подоконнике в спальне и там сохнут. Высохшие он может надеть еще раз. Брат крадет с подоконника трусы, чтобы их постирать, когда дед спит, а то и выбросить. Иногда ему удается деда обмануть, но чаще не получается. Спальня периодически проветривается. Но даже освежители воздуха помогают мало. Да и бабушка лежит рядом на соседней кровати, не встает. Тоже иногда под себя делает - бывает, что и не уследишь. И ещё этот ацетоновый запах голода и безнадёжности…
Да, совсем забыл сказать, что дед - это наш с братом отец, а нам самим - под семьдесят. Нас двое и родителей двое: маме, бабушке, девяносто второй; папе, деду, девяносто шестой год пошел. Мы приезжаем к родителям на выходные по очереди из разных городов, когда Ольга не приходит, занимается своими делами в деревне. Наши с братом дети и внуки занимаются работой и учёбой черт те, где по белому свету…

День третий.

Утро. 3:40. 13 июня. Пятница. Дед проснулся. Кашлял, икал, ругался матом. У него два варианта: или «ой, бля!», или «ой, господи!».
Встал, вынул свой телефон из зарядки (кто-то ему сказал, что он может взорваться, если перезарядится лишнего) и лег опять икать и ойкать. Я спросил, хочет ли он чего.

Дед промолчал.

Мама сдернула во сне наложенные вчера повязки. Подобрал обрывки. Поправил ей постель, будить не стал: пощупал - вроде сухая. Запаха нет. Мама в отличие от деда ест бульон с лапшой, а дед без лапши. Больше они ничего не едят уже с неделю. Но это так, к слову.

4:20…»

Дальше дневник посещений родительского дома Палыч читать не стал.

Вдоль шоссе за окном автобуса лютовал в своём цветении громадный борщевик, который насытил обочины всепоглощающим буйством ядовито-зелёной массы, не дающей обыкновенной траве пробиться к свету. Борщевик царствовал над остальными злако- и дикорастущими нагло и беспрекословно. Ему было удобно и привычно угнетать ему подобных своей мощью и скоростью роста, своей всеядностью, численностью и неприхотливостью. Неубиваемостью, чёрт его возьми! Тем не менее двухметровые заросли по обочинам сливались в сплошные зелёные полосы вдоль асфальта, опылённые мелким белёсым цветом раскрывшихся зонтиков борщевика, и, освещённые предвечерним солнцем, насыщали пыльный пейзаж летней жизненной силой, столь редкой в это жаркое время в Нечернозёмной полосе.

Сейчас бы и поспать пару часов за трое суток, проведённых в душной хрущёвке. Но, видно, не получится: в автобусе не работает кондиционер, а окна не открываются. И пятьдесят человек истекают потом, загнанные по собственному желанию в эту душегубку, которая тащит их в столицу неторопливо и самодовольно. Шофёр знает, что впереди еще воскресные пробки у развилок на МКАД, но это уже к вечеру. А там, глядишь, и солнце сядет. Будет полегче. Водителю такое невпервой, он не один раз жаловался весной механику на компрессор, а тот всё откладывал ремонт до лета, и вот уже и июнь кончается, а «кондей» так и не работает…

Палыч вроде и отпахал в своё время в горячем цехе, но тоже скуксился: думы его об уходящих стариках-родителях переключились на себя, пот лился под рубахой по спине и животу сразу в шорты, дышать становилось всё тяжелее. Влажные салфетки и вода у него закончились с час тому назад. Нестерпимо хотелось в туалет. Дебелая дама, сидевшая рядом, источала ни на что не похожий аромат больничной прачечной, когда от бактерицидных запахов режет в горле при дыхании, хлорка ест глаза, а при выдохе закашливаешься от плотности освежающих аэрозолей, потому что преодолеть их давление изнутри собственным лёгким уже не под силу.

Кося на даму взглядом, Палыч всё ближе прижимался к окну, чтобы не коснуться плечом её плеча, голого, полного и липкого, выпирающего за спинку сиденья рядом с ним.

Пассажиры нервничали. Автобус продвигался всё медленнее, подолгу простаивая между чадящих фур, толчками бравших перед ним подъёмы дороги и всё норовящих совершить манёвр обгона на спусках. Спонтанное движение помимо духоты добавляло ко времени вынужденного заключения в этом безвыходном пространстве отчаяния и тревоги за то, что кончится само по себе оно не может. Ропот, поднимавшийся в своём градусе недовольства до вскриков о том, что кто-то уже собирался разбить стёкла, достигал последнего предела.

Водитель молчал, понимая, что слова его только озлобят людей, а ни пристать к обочине из третьего ряда, ни приостановиться посреди движущегося транспорта и открыть двери на короткое время он не сможет. Потому что это ни к чему хорошему не приведёт: до конца маршрута ещё два часа пути по пробкам, а с каждой непредвиденной остановкой он рискует попасть в вечерний коллапс на МКАДе и встать где-нибудь на пару часов, что в его планы и в планы гневных пассажиров совсем не входит. Да и сидеть за баранкой всё-таки безопаснее, чем сходить на грешную землю с подвыпившими, озлобленными парнями с дальних сидений салона, угрожающих ему уже мордобитием.

Закрыть глаза в накалившемся от гула двигателя и людей пространстве автобуса у Пал Палыча получается не сразу. Он сползает с сиденья чуть ниже, цепляясь над головой за спинку вытянутыми вверх руками, подтянув ноги под себя, и в этом странном положении ненадолго засыпает, как засыпал лет сорок назад стоя в толпе электрички, набитой вместе с тамбурами сменой металлургов, движущимися на комбинат. На работу… На тяжёлую работу, после которой так привычно и томно болела спина и руки, а после смены он ложился дома на пол и просил своих детей-детсадовцев попрыгать по нему, походить голыми ножками по лопаткам и плечам, подавить коленочками по позвоночнику и по рёбрам. И не было в мире лучшего массажа, чем этот… И как после него засыпалось! На два, а то и на три часа после ночной смены! При открытой настежь форточке в тридцатиградусный мороз…

Где оно всё? Куда делось? И лежащая по утру на груди лёгкая женская головка, которую жалко побеспокоить? Потому что просыпался тогда Палыч не от позыва в туалет, а от голода. А голод ради любимой можно было и потерпеть: всё равно детский сад не работает. Пусть поспит, все дома, сегодня воскресенье…

Крупная соседка слева тонко стонет, обмахиваясь телефоном:

- Нет, я умру! Я сейчас умру!

Палыч, не открывая глаз, советует:

- Постарайтесь это делать молча. Мы все умрём когда-нибудь. И все об этом знают. Но в автобусах и на улицах о смерти не кричат. Для того есть больница и церковь.

Попутчица переходит на безмолвный стон, в котором теперь слышатся проклятия не одному водителю, но и Палычу, и остальным, ненавидимым ею, бессердечным мужикам.

В другое время Палыч бы извинился или, наоборот, начал бы подтрунивать над соседкой, рассмешил, ради скуки, поднял бы страдалице настроение каким-нибудь анекдотом. Но не теперь. Самому бы не задохнуться. Вот и сердце уже подсказывает: устало оно, устало…

Позавчера отец попросил сделать ему омлет. Палыч приготовил. Отец попробовал, но есть отказался, сказав, что омлет не того цвета, слишком белый.

Вчера отец заказал гречневую кашу на молоке. Попробовал приготовленное Палычем и поморщился. Сказал, что каша пахнет рыбой, и двинул прочь ложку.

И целый день с ночи до ночи талдычил одну и ту же фразу, что настанет время и «живые позавидуют мёртвым», намекая на то, что это время для него уже наступило. Сколько он собирался прожить в этой зависти, отец не сказал.

«…Маме проще. Она уже лет пять живёт в своём мире, отдельном от нашего. И о смерти не помнит. Вернее, забыла о ней, как и об остальных. Ей нечего бояться: нас для неё нет. Мы просто знакомые, которые о ней заботятся. Не важно, кто. Не будет нас с братом, отца, Ольги, тогда мама просто отвернётся к стенке на кровати и уйдёт дальше в свой мир, чтобы оттуда уже не возвратиться», - думал Палыч и двигался своим сознанием за пределы происходящего всё дальше и дальше, засыпая…

Дама слева тронула его за плечо. Разбудила.

- Что!? Что случилось? – очнулся Палыч, с неохотой открывая глаза. – Уже приехали?

- Нет. Вы кричали во сне. А потом перестали дышать.

- Простите… это апноэ… Ничего страшного. Спасибо.

Он принял на сидении нормальное положение, осмотрелся. Автобус стоял в пробке среди фур и машин. По стёклам сползали капли дождя.

- О! Бог смилостивился, - удивился негромко Палыч. – А я уж и надеяться перестал.

На всякий случай он взглянул на часы: если они застрянут в пробке надолго, Палыч не успеет пересесть из метро на электричку до ночного перерыва в расписании и тогда ему придётся ждать первого утреннего электропоезда на вокзале. Вот тогда он точно опоздает на работу. Могут быть неприятности. А новую работу пенсионеру под семьдесят найти будет трудно. Невозможно найти у них в городе. А такой выход Палыча не устраивал. К нему, нищему да убогому тогда, дети из загранки вряд ли и на похороны приедут, не то, что стакан воды подать. Время такое. Всяк разбегается, как и мир, по щелям. Каждый на свою сторону тянет. А старики тянуть уже не могут. Остаётся в своей щели догнивать…
 
Он порылся в малом кармане рюкзака и, найдя таблетку, сунул её под язык. Вновь закрыв глаза, уснуть не мог.

В прошлом коротком сне Палыч как взрослый вёл за ручки своих маленьких родителей в небесный детский сад, чтобы сдать их туда райским воспитателям, а самому уйти на работу. Они опаздывали, Палыч поругивал своих непослушных малышей, что бежали рядом с ним так нерасторопно. В конце пути, прямо перед калиткой в заборе детсада, он даже взял их на руки, и отец и мать уснули у него на плечах, будто только этого и ждали. Но за калиткой никого не было. Ни ангелов-воспитателей, ни нянечек-херувимов. Некому было вручить их в надёжные руки. Но Палыч очень торопился, он позвал хоть кого-нибудь громким голосом. Но никто не пришёл на его зов, а из малышей никто не проснулся. И Палыч остался стоять среди пустого двора, заросшего борщевиком, со спящими родителями на руках…

- Ау, боженьки! – прокричал он в очередной раз, а ответа так и не услышал.

Дама слева всё гуще насыщала пространство запахами уже не парфюмерными, а сложных пятновыводителей: то ли скипидара, то ли ацетона. Эти запахи пробивались знакомым путём изо рта и подмышек, как у его бывшей начальницы, севшей на диету. Ей не помогали ни жвачки, ни леденцы, ни дезодоранты. Персонал шарахался от неё, не забывая проветривать комнату после посещений директора. Бедная Мариванна была больна диабетом, и как бы снисходительно к ней подчинённые не относились, жалость вонь эту не побеждала. Люди даже увольнялись, не называя причины.
Сделать с этим ничего было нельзя, и Палыч пытался уволиться, сказав-таки на прощание больному человеку что-то лишнее. Не сдержал себя. Но начальница оказалась мудрее и после извинений оставила Палыча на месте с предупреждением, что терпит такое в последний раз.

И вот теперь ситуация повторялась в несколько уродливом виде, в замкнутой системе при необратимых процессах, ведущих к максимальному хаосу. Выйти из неё в изолированном салоне автобуса было нельзя, как нельзя было и устранить источник роста энтропии в лице дамы слева. Потому что против законов термодинамики не попрёшь!..

Казалось, дама тоже начинала это осознавать, глядя прямо перед собой в крошечный вентилятор, подключенный к телефону. Но поток воздуха от него шевелил только кончик чёлки над высоким лбом, не беспокоя золотые серёжки с мутными жемчужинами. И видно было, как капли жидкости (то ли пота, то ли слез) перемещаются у неё от глаз с наклеенными ресницами к вискам и пропадают там, не высыхая, серебрясь в крашеных хной волосах, чуть не достигая наушников. Из которых, вероятно, лилась печальная музыка, потому что брови дамы через определённые промежутки времени поднимались в недоумении и тут же трагически сходились к переносице, будто она, придя на свидание, застала своего жениха целующимся с лучшей своей подругой и теперь с каждым куплетом решала, кого же из них первым прибить…

Жизнь как агрессивная форма материи безобразна, но, к счастью, конечна. И это, наверное, справедливо.

Глядя на борщевик, вновь показавшийся за стеклом двинувшегося автобуса, сделать такой вывод было нетрудно даже Палычу, который привык оценивать окружающее в качестве человеческой пользы. От воздуха, камней и растений до мелких и крупных, но вкусных животных и рыб. Большая часть окружающего пространства жила не для людей. Это и дураку ясно. Жила для себя в мире жестоком, хоть и красивом. Боролась за существование, гибла и создавала себе подобных. Побеждал тот, кто придумывал новые способы выжить, погибал тот, кто не успевал его придумать. Но и трусливые, и слабые получали иногда преимущество над смелыми и сильными в том, что вовремя прятались и не высовывались, прикрываясь гумусом погибших героев. Природа способствовала и этому метаморфозу, превращая в питательный слой для оставшихся окружающую среду. Чудо жизни вершилось вопреки апокалиптическим прогнозам на солнечную систему и Землю, планету людей. Люди в свою очередь Землю любили, как любит мать грудной ребенок, бездумно и алчно. Как ту единственную, которая его кормит и греет до той поры, пока тот не поймет, что и сам на что-то горазд. А уж как подрастёт, как зубы наточит, так держись, мамаша!..

Оставалось немного. Доехать. Выйти живым и потным, доскакать до метро с приточной вентиляцией. Оно и довезёт до электрички. А там – лишь бы не проспать свою станцию.

А дама слева вдруг затихла со своим игрушечным вентилятором и, опустив телефон на колени, положила Палычу голову на плечо. Он не посторонился. Выпрямился, чтобы её голове было удобнее отдохнуть немного, и запретил себе обращать внимание на запах, исходивший от женских волос. Теперь они издавали ароматы прелого сена, привычные ему с детства по бабушкиному сеновалу и по занятиям на военной кафедре института. Так должен пахнуть фосген – удушающий газ. С помощью его ещё поликарбонат получают. На новомосковском химкомбинате «Азот» его вроде и не используют. Вот аммиак для удобрений, так это точно. Значит, показалось… И никакой у неё не диабет… Скорее всего на голодную диету подсела, и ацетоном от неё несёт… Бедная баба, сама себя и других мучит… Жила бы себе и жила, ела себе в удовольствие, но не на ночь и понемногу… А теперь, что случись, такую через проход в автобусе двоим мужикам и пронести трудно. Как пить дать - застрянет…

Палыча начало подташнивать, он аккуратно сунул ещё одну таблетку под язык, когда автобус уже вырулил на МКАД. Вместо борщевика пейзаж укрепился стенами многоэтажек и гирляндами уличных фонарей с мельтешащими по развилкам автомобилями. В каждом из них сидели смертные люди, о самой смерти не думающие, озабоченные мыслями о торопящемся настоящем, о трудовом или беззаботном завтра, которое наступит вопреки всему, чтобы они за своим рулём не устроили.

Вот он несётся из-за поворота - «Fiat Spider Lusso», кабриолет, полный воздуха и надежд. Не притормаживая, врезается в боковину автобуса, и в салоне включается спасительный кондиционер, и всё освещается неземным светом. Хороший удар.
Чувствительный.

В салоне раздаётся крик.

Соседка слева просыпается и тормошит Палыча за плечо.

- Авария! Очнитесь!

А Палычу уже всё равно не успеть на электричку домой.
 
Он не открыл глаз. Он стоял с родителями на руках посреди райского сада и звал ангелов, чтобы они их приняли и отпустили его на работу.

Трудно её искать, когда тебе под семьдесят.