Сильвия Плат. Sonnet to Satan

Сонет Сатане

В даркрум, что за зрачком, твой лунный разум
в сальто придумал лже-затменьем солнце скрыть;
Свет ангелов там логикой погашен,
Им с их увечьем шторки не раскрыть

Ты приказал комете в штопоре извергнуть 
На белый мир чернил вращающий потоп,
Зенит нарушил, строй его низвергнул
И лучезарный Бог на снимке — чёрный блок.

Змей встал на хвост в сём извращённом свете
Проник в рождения расширенный зрачок,
Чтоб твой пылающий в Нём отпечатать образ —
Тем знаком, что петух рассветный не сотрёт

О царь, творец планеты гордой негатива
Скрой солнце жар, и пусть часы застынут.


Sonnet to Satan

In darkroom of your eye the moonly mind
somersaults to counterfeit eclipse;
bright angels black out over logic's land
under shutter of their handicaps.

Commanding that corkscrew comet jet forth ink
to pitch the white world down in swiveling flood,
you overcast all order's noonday rank
and turn god's radiant photograph to shade.

Steepling snake in that contrary light
invades the dilate lens of genesis
to print your flaming image in birthspot
with characters no cockcrow can deface.

O maker of proud planet's negative,
obscure the scalding sun till no clocks move.

1951
Smith College
Private women's college
Northampton, MA

Комментарии переводчика:

Сатане приходит идея – достаточно сделать фото негатив, чтобы избавиться:

– от ярких, в их «божественном» безумии, ангелов, которым не одолеть логику мира, не говоря уже о затворе фотоаппарата;

– от его Сиятельства Бога – он в негативе самое черное пятно;

– а если так извернуться, чтобы затмить солнце, то можно и часы остановить

Стихотворение построено на фотографических терминах. Все усилия Сатаны проходят в его уме – который стал темной комнатой для проявки фотофильма, в которой он пытается «переворотом» устроить ложное солнечное затмение и зафиксировать (фотографический термин, означающий остановку процесса проявки и закрепление негатива от дальнейших изменений) затмение, пока не остановятся часы.

В стихотворении есть параллельная линия, переплетённая с первой: Сатана не такой простак, чтобы оставить свой переворот, «сальто», в даркрум только на проявляемый негатив, у него есть про запас, уж если он в даркрум, и другой план переворота. В сонете второй план начинает развиваться, когда он предлагает полупьяной штопору комете, «corkscrew comet», закрутить мир в потопе. Это «corkscrew» откликнется в следующей строфе запоздавшим рассветным петушиным криком «cockcrow». Этот рассветный петушиный крик запоздал и не может стереть след, оставленный Сатаной во тьме, не просто в темной фотолаборатории, но в темной комнате ночью, пока мы все были пьяны, спасибо штопору комете, – задолго до петухов.

Его восставший змей, не пропустил момент, когда «расширился рождения зрачок» и покорил его, в него проникнув и оставив след. Вот этот след и не сотрёт петух рассвета.

Так что он теперь не только царь негатива, но и будущий отец.

Сонет написан восемнадцатилетней Плат в 1951 году, на первом курсе Смита — том самом году, когда началась её первая серьёзная студенческая связь (с Диком Нортоном, будущим прообразом Бадди Уилларда из «Стеклянного колпака»). Дневники этого периода фиксируют типичную для нравов эпохи дилемму: свидание доводится до определённой черты и намеренно останавливается там, при постоянном давлении с другой стороны и постоянном же страхе — не только беременности, но и мужского недовольства за отказ. В моральных представлениях тех лет клеймо ложится не на исход, а на сам жест: несмываемый след в сонете оставлен именно вторжением, а не его завершением — ровно так же, как для восемнадцатилетней Плат согрешением было уже само приближение к черте, а не то, что происходило за ней.