Кукла

Баю-баю, баю-бай,
спи, спокойно засыпай.
Тихо тикают часы,
навевая куклам сны.

На ковре, поджав коленки,
дочь качает куклу в такт.
А потом — бросает к стенке:
«Всё не то и всё не так!»

Тащит в угол за ручонку,
строго хмурит тонкий рот.
Бьёт тряпичную девчонку:
«Ты позоришь весь наш род!»

Повторяет голос мамы,
как умеют повторять
те, кому твердят упрямо,
что не смеют возражать.

За стеною скрипнут двери,
в кухне ссорится фарфор.
Кукла девочке поверит —
больше некому с тех пор.

Куклы не плачут — внутри у них вата.
Девочка плачет — она виновата.
Платьице в угол скользнёт в темноту...
Тень от ремня на холодном полу.

В тот морозный день под вечер
привела она домой
гостью, что вжимала плечи,
словно листик ледяной.

«Ей немного бы согреться,
мы тихонько сядем тут...»
На полу — медведь без сердца,
замок и картонный шут.

Мать вошла, как входит буря,
не спросив ни «как», ни «кто».
И на девочек нахмурясь:
«Что за срам?! И это — что?!»

Кукла падала с кровати
вниз лицом, в густой ковёр.
И никто не крикнул: «Хватит!»
Никого. С тех самых пор.

Куклы не плачут — внутри у них вата.
Девочка плачет — она виновата.
Платьице в угол скользнёт в темноту...
Тень от ремня на холодном полу.

Отец для девочки — защита.
Стена от горя и от бед.
И там, где в страхе всё разбито,
не произнёс ни звука «нет».
Он просто бросил: «Слушай маму».
И отвернувшись... Промолчал.
И внешне не оставив шрама,
он что-то главное сломал.

И двадцать зим с тех пор промчалось.
И Бог ушёл. И храм закрыт.
В пустой квартире ночь сгущалась,
он сам с собою говорит.

Он прятал слабость за законом,
считал, что стерпится вина.
Теперь над старым телефоном
висит немая тишина.

Нажаты цифры. Жжёт дыханье.
И трубка тишиной звенит.
Как оправдать своё молчанье?
Та кукла в памяти стоит!

Куклы не плачут — внутри у них вата.
Девочка плачет — она виновата.
Платьице в угол скользнёт в темноту...
Тень от ремня на холодном полу.

И прошептал — сквозь зубы, в ночь,
туда, где некому помочь:
«Я не прикрыл. Умел молчать.
Я мог войти. Я мог сказать...»

«Я не вошёл...
Она — ушла».

И там, в шкафу, за старой дверцей,
где и темно, и пахнет сном,
на дне пылилась дочки кукла
с давно зашитым, стёртым ртом.