Ложе в Корроне

Песни Зигура в Тирбурге любили до последней строфы. Потом любезные господа хлопали его по плечу, обещали представить влиятельным людям, хвалили чистоту верхних нот, кормили дичью, поили терпким вином и забывали дать денег.
Зофья услышала его в зале госпитальерного братства, куда Зигура привели ради благотворительного вечера. Он пел старую балладу о короле, который потерял корону в кабаке и нашел ее на голове пьяной вдовы. Зал смеялся, за окнами текла мартовская вода, лампы дрожали. Зофья стояла у двери, в черном платье. Она не хвалила его. Когда все разошлись, сказала:
— У вас слишком много просьбы в верхних нотах. Здоровые это любят, а умирающим просьба тяжела.
Он рассердился, затем пошел за ней.
Так он начал петь в доме святого Видаста, где лежали люди в горячке. Там его голос впервые лишился нарядного блеска. Зофья сидела у изголовий, меняла повязки, придерживала чашки с водой у дрожащих губ, иногда касалась двумя пальцами его горла, если звук поднимался к театральной жалости. Она была на пять лет старше Зигура, смеялась редко, ела быстро, спала где придется, не выносила благодарных речей. В ней не было мягкой прозрачности видения. Ее украшали сбитые ступни, злость, сильная шея, тонкая линия живота под полотном, резкий ум и такая нежность к слабым телам, от которой Зигуру делалось стыдно за собственные песни.
В лицее ему нравился рассказ о герое, сходившем в Аид не с песней, а с голыми руками, чтобы отнять женщину у смерти; рядом с Зофьей этот рассказ лишился древнего блеска и стал почти непристойным: мужчина хотел вывести любимую к свету, сохранив власть над тем, как она пойдет за ним.
Весной Зофья пришла к Зигуру поздно вечером. Дождь поливал ставни, в комнате горела  свеча. Она сняла платье без робости, будто сбрасывала тяжелую службу дня. На боку у нее был продолговатый рубец. Зигур смотрел на него дольше, чем следовало. Зофья легла рядом, взяла его руку и положила себе на грудь.
— Вот весь твой храм, если тебе нужен, — сказала она. — Только не превращай меня в алтарь. Я укушу.
Он хотел ответить красиво, вышел смешок, почти всхлип. Она притянула его за волосы. В ее поцелуе была ярость, злость, голод, и он впервые ощутил, что любовь может требовать не поклонения, а большего жара плоти. На рассвете она спала, сжав кулак у рта. Зигуру захотелось поцеловать ее ладонь, как реликвию. Он вспомнил про укус и сдержался.
Осенью по королевству пошло слово о Корроне. Южный город двадцать лет находился под луканским наместником; там, под круглым храмом, хранилось Ложе Пришедшего — каменный уступ, где, по древнему сказанию, лежало тело казненного Странника до исчезновения. Северные проповедники говорили о плененной святыне. На площадях поднимали багровые полотнища с двумя ладонями над камнем. Люди записывались в поход, жены пришивали знаки к плащам, старики отдавали сыновей без слезинки в глазу, торговцы заранее подсчитывали прибыль от будущих караванов.
Зофья родилась в Корроне. Когда Зигур спросил, есть ли у нее там святыня, она ответила:
— У меня там живые.
Она ушла с обозом сестер милосердия. Зигур вступил в походный хор при графе Альбо. Ему было стыдно признаться даже себе: Зофья и каменное Ложе влекли его сходной жаждой. Обе силы могли дать его голосу венец, которого он страшился и страстно желал.
В дороге ему снилась красная рака под ребрами. В ней билось сердце, обвитое золотыми ветвями. Каждый удар выбрасывал слог; слог взлетал птицей и падал в черную траву. Женские губы произносили в темноте: «Если откроешь, песня станет добычей». Зигур просыпался, прижимая ладонь к груди, и слышал, как в лагере кашляют люди, ржут лошади, кто-то молится шепотом через зубы.
У Равана он нагнал Зофью. Она шла возле фургона с ранеными, хромая, с гранатом в руке. Разломила плод, протянула ему половину, сама съела шесть зерен и усмехнулась, словно заключила договор с подземной царицей. В странноприимном доме она пришла к нему ночью, мокрая от дождя, с глазами, воспаленными от бессонных дежурств. Она сказала ему в плечо:
— Если сделаешь из меня песнь, оставь в ней мою злость. И мой страх оставь.
— Я воспою тебя иначе, — прошептал он.
— Ты воспоешь то, чем захочешь владеть.
Он закрыл ей рот поцелуем. Она дала ему это бегство, потом толкнула в грудь и тихо засмеялась. За стеной храпел солдат, во дворе скрипели колеса. Зигур лежал с ее бедром на своих коленях и чувствовал, как под рукой бьется ее сердце; весь поход, весь антураж знаков и зов труб вдруг сделался грубой рамой вокруг этого живого биения.
Коррон оказался обыкновенным городом: белье на балконах, козы под арками, женщины у колодцев, пыль на дорогах. Наместническая стража отступала к цитадели, бой шел в переулках, где гимны смешивались с проклятиями. У павшего луканского воина Зигур увидел на груди те же две ладони над камнем, только вырезанные иначе. Он хотел спросить кого-нибудь о смысле, но рядом упал хорист, и вопрос ушел в кровь на ступенях.
К ротонде прорвались к вечеру. Граф Альбо вошел первым, за ним священники, знаменосцы, певчие, раненые, женщины из обоза. Под храмом была низкая камера. Факелы чадили. Посередине был каменный уступ, длинный, узкий, с протертой вмятиной, словно множество веков укладывали туда лбы.
На Ложе никого не было.
Все молчали. Потом граф Альбо сказал:
— Нас обманули. Тело похищено.
Старая хранительница, седая, в сером покрывале, вышла из бокового прохода.
— Тело отдали земле раньше, чем цари научились запирать святость, — произнесла она. — Камень хранит место для приходящего.
Кто-то ударил ее древком. Зофья вскрикнула, бросилась вперед. В суматохе копье рассекло ей бок. Она не упала. Поднялась на Ложе сама, опершись ладонью о камень; белая ткань на ней быстро стала окровавленной. Граф Альбо смотрел на нее с ужасом и расчетом. В его лице уже складывалась новая повесть для площадей.
— Вот вам тело, — сказала Зофья. — Берите, если умеете владеть живым.
Зигур увидел, как люди начинают склоняться. Еще миг — и ее рану назовут знаком, ее смертью запечатают камень, ее имя поведут по городам под барабанный бой. Он кинулся к Зофье, поднял ее, чувствуя горячую кровь на руках. Его били по спине, кто-то кричал об осквернении, факел упал, в дыму заметались тени. Зигур унес ее боковым ходом вниз, потом через виноградник к заброшенному сараю за стеной.
Ночью она лежала на соломе, бледная, с губами, обкусанными от боли. Он перевязал ее как умел. Она открыла глаза.
— Спой про пьяного короля.
— Сейчас?
— Да. Без моего имени.
Он пел едва слышно. Смешная баллада ломалась, проваливалась, возвращалась. Зофья слабо улыбнулась.
— Теперь в тебе меньше просьбы.
Он наклонился к ней. Она слабо укусила его за запястье, оставив полукруг зубов, и закрыла глаза.
Под утро Зигур задремал. Когда очнулся, Зофьи рядом уже не было. У двери стояла женщина из обоза; она сказала, что раненых увезли к реке, часть умерших вынесли к общим ямам, часть взяли корронские сестры. Зигур искал ее три дня: у пристаней, во дворах храмов, среди фургонов, в домах, где стонали за занавесями. Ему отвечали пожатием плеч, крестным знамением, чужими именами.
На четвертый день граф Альбо приказал вынести к ротонде хоругвь Невесты Ложа. Зигур вышел перед толпой с разбитой губой и запел балладу о пьяном короле. Сначала его приняли за безумца. Потом солдаты узнали припев, засмеялись, кто-то подхватил, некоторые запели. Хоругвь свернули. Вечером Зигура высекли и выгнали из Коррона.
Через много лет он снова пел в Тирбурге. В богатых залах появлялся редко. Чаще его звали к тем, кто лежал после горячки, родов, ранений, долгих болезней.
О Зофье он не узнал ничего. Иногда представлял ее живой: она ходит по южному городу, ругает ленивых учеников при больных, смеется над северными гимнами, ненавидит его за слабость. Иногда видел ее на каменном Ложе, но всякий раз снимал ее оттуда прежде, чем толпа успевала дать ей святое имя.
Зимним вечером, в доме святого Видаста, Зигур пел для женщины, которая уже не открывала глаз. Слова старой баллады вдруг пошли глубже, чем требовал напев. Под каждым слогом лежал камень без владельца. На камне оставалось место для тела, которое нельзя удержать. Он дошел до строки, где прежде хотел вставить имя Зофьи, и пропустил ее. Песня продолжалась.