А-ну, не хнычь!

Невыдуманная история одной монастырской встречи. Баллада о бывшем штурмовике, прошедшем ад войны, но едва не погибшем дома от измены и отчаяния. О Божьем промысле, мужском покаянии и бисерной иконе, которую пощадил очистительный пожар.

«А-НУ, НЕ ХНЫЧЬ!»

Не устаю, банально, удивляться
Насколько виртуозна наша жизнь!
Казалось, было всё, но повторяться
Ей ни разу не пришлось для укоризн.

Как будто рождены мы со скакалкой
И с первым шагом начинаем скок.
Я в монастырь ушёл, когда смекалка
Указала: всё идёт наискосок!

Промчались годы, я остепенился,
Живя среди изломанных суде;б,
И вспомнил день, когда он появился,
Такой, как все, в гражданское одет.

Орешек крепкий, не сказал ни слова,
Лицо украсил цепкий, строгий взгляд,
Лишь поздоровался и вышел снова,
Словно рядом пролетел снаряд.

Я часто замечал, как он молился,
Хотел загладить страшную вину.
Случалось, где бы я ни находился,
Встречал колючий взгляд: что там на кону?

Он к людям подбирался, как к «растяжке»,
Что образует жизненный порог,
Где двери смерть открыла нараспашку, -
Споткнёшься ли, не поднимая ног?

Свершилось! Наконец заговорил он,
Начав с вопроса: «Можно вас спросить?»
Взгляд настороженный, как будто шилом,
Чуть что не так, готовится пронзить.

Наш разговор, по сути, был недолгим
(Его вопрос так в воздухе завис).
Родился, вырос где-то он на Волге,
Женился… покатился вскоре вниз!

В тюрьме - не сахар, думал: вот удача -
Вдруг подмахнули с «Вагнером» контракт!
У штурмовика одна задача –
День пережить. А доживёшь? Не факт!

Про то, как воевал, не говорили.
Сказал, что ранен был, «по чесноку»!
«Лечили долго: помню дроны выли,
Потом в тылу латали на боку.

Но худа без добра - то не бывает -
Амнистия, и соколом домой!
Но тут как карта ляжет, она знает:
Фартовый ты иль… кто-нибудь другой?

Из двери дома холодом тянуло.
Накурено не мной - чужой табак!
Лицо жены неласково взглянуло.
Я в сени вышел, а оттуда на чердак.

На ящик встал, петлю поднёс поближе…
Вдруг резкий треск - я падаю навзни;чь
И, тяжкой ношей совести унижен,
Лежу и, плача, говорю: «А-ну, не хнычь!».

На фронте так не жгло, как сожаленье,
И стыд за малодушие душил.
И вот я здесь. А получу ль прощенье
За то, что над собою совершил?»

Внезапно он осёкся, так смутило
Моё лицо – я был заворожён
В его словах жила такая сила,
Что я был этим воином сражён!

Но более всего его подарок
Растрогал – тише, сердце, не стучи! -
На холсте от бисера столь ярок
Вышит образ «Ве;чери» в ночи!

Но то, что дальше он потом расскажет
Любого – я уверен - бросит в жар:
Сестра его - безбожница – докажет,
Что чудеса бывают. Был пожар!

Сгорел дотла её убогий домик,
Но в пепелище обрели икону -
Нетронутую пламенем, и зольник
Не замарал, и копотью не тронул.

Безбожницы простое рукоделье,
Где был запечатлён Иисуса лик,
Не тронуло ни пламя и ни тленье,
Перевернуло ей сознанье вмиг.

Теперь икона в золочёной рамке
Мне со стены вещает об одном:
О воинах – стеной стоят подранки,
Душой и телом мир храня в краю родном.