Мне стали часто снится

Мне мои девчонки стали часто снится,
Девчонки грешной юности моей —
Без губ опухших, без ревнивых фраз.
Стоите тихо — Лера, Тома, Ева —

То нежных глаз забытое кокетство,
Напомнит вдруг о прожитых годах.
Когда души нетронутое детство,
Носило солнце в смуглых поводах.

То звонкий смех из глубины аллей,
Вспорхнет нежданно стаей голубиной.
И сделается на душе светлей,
От этой ноты — чистой и невинной.

Я узнаю в апрельском ветерке,
Ту легкость, что дается лишь вначале.
Когда цветок на тонком стебельке,
Еще не знал ни бурь, ни злой печали.

Пусть отшумел давно тот юный сад,
Где мы в тени играли, как в укрытьи, —
Былой весны рассеянный наряд,
Мне возвращает тоненькою нитью.

Одни ушли в туман дороги дальней,
Других укрыл безвременный покой,
Но в час ночной, в тиши исповедальной,
Они опять беседуют со мной.

Я вспоминаю шорох платьев летних,
Духи чужие, пряди на виске,
И смех неясный в комнатах вечерних,
И свет зари на каменной реке.

И снится мне: как прежде, у причала,
Стоят они в рассветной тишине…
А жизнь прошла. И вечность наступала.
И ничего не страшно стало мне.

Они проходят вереницей зыбкой,
Манят к качелям, в золотистый сад.
Где каждая хранила за улыбкой,
Нерастраченной нежности заряд.

Я наблюдаю, памятью встревожен,
Как тени их скользят по мостовой.
И каждый образ призрачен и сложен —
То профиль гордый, то локон ветровой.
 
Но стоит сделать шаг навстречу мигу,
Хоть слово им послать через года —
Уже редеет светлая интрига.
И сон спешит растаять без следа.

Как будто небо, словно режиссёр,
Даёт мне дубль из прошлого однажды.
Где я всё тот же — глупый фантазёр,
Томимый нерастраченною жаждой.
 
Но кулисы дрожат в рассветной мгле,
И я, проснувшись, чувствую устало:
Так мы живём на скошенной земле,
Где начать с нуля — уже время запоздало.