Режиссерский ход

В 1974;м, на зимних каникулах. Мне шестнадцать.
Вся жизнь — Молодёжный театр комедии.
Стоит вдохнуть — и я там. В Доме культуры в Мардакянах.
Воздух густой, особенный. Пахнет кулисами, пыльными костюмами, древесной стружкой — и предвкушением праздника.

К восьми утра мы на месте. К девяти — первое представление.
В первые дни мы робели, перепроверяли всё по десять раз.
А мы с Вовиком возились со своим реквизитом: старые карты, детали механизмов, лоскуты ткани, блестящие пуговицы «на всякий случай». Из этого рождались наши «машины времени».

Вбегали дети — и начиналось настоящее волшебство. Оно подхватывало нас и несло вперёд.
Скатывались с фанерной горки, обтянутой белой тканью. Для них она была ледяной, волшебной.
Внизу — танцевальный зал и огромная ёлка;сосна. Её хвойный запах скреплял всё чудо воедино.

По сценарию нас бросал в темницу кровожадный хан. Он топал ногами — мы вздрагивали.
А темница стала нашим секретным клубом. Сначала — тихий шёпот и отсчёт минут. Потом — бутерброды, сладости, кофе в термосе, выпечка с кремом из дома.
Смех эхом отдавался в низких сводах. Мы обсуждали всё подряд: смешные моменты из спектаклей, книги, фильмы, мечты о том, что будет после школы.

И как;то раз мы так засиделись, что потеряли счёт времени.
— Ребята, нам же пора на выход!
Мы вылетели из подземелья пулей — все в креме от пирожных, растрёпанные, смеющиеся. А зал уже хохотал до слёз. Кто;то крикнул: «Так это же режиссёрский ход!»

Каждый день — по четыре;пять спектаклей. Усталость была лёгкой, счастливой: от того, что даришь людям праздник, от того, что видишь, как загораются глаза малышей. Даже забытые реплики добавляли живости.

А в конце каникул — зарплата. Сто сорок девять рублей. По тем временам — серьёзные деньги.
Я выбрала спортивный костюм из чистой шерсти за сорок рублей. Он стал символом того, что я выросла: могу быть полезной и позволять себе желанное.

Именно тогда я впервые по;настоящему почувствовала: я могу дарить людям радость, быть частью чуда.
Пусть всё было «понарошку», пусть декорации — из фанеры и ткани, а снег — из бумаги…
Смех в зале был самым настоящим. И наше счастье тоже было настоящим.

В нём было всё: запах хвои, вкус пирожных с кофе, приглушённый шёпот в темнице, радостные визги на горке, аплодисменты — как лучшая музыка.

Если бы я могла вернуться туда хоть на день, я бы ничего не стала менять: ни усталости, ни забытых реплик, ни крема на лице после «режиссёрского хода».
Потому что всё это и было тем самым счастьем.