Застыл над рощей месяц одичалый

Застыл над рощей месяц одичалый,
Как медный грош, оброненный в траву.
И ветер, словно странник запоздалый,
Качает колыбельную зарю.

Берёзы в роще тронуты рассветом,
Их косы светят влажной белизной.
Ни шёпота. Ни вздоха. Только где-то
Скользнул по веткам лучик золотой.

И в этот миг над полем очень тихо
Пахнуло горьким запахом листвы.
И где-то там, где с неба слышно эхо,
Рождался день из властной темноты.

Там, в вышине, где тучи на утёсах
Сковали небо в каменный заслон,
Алмазами дрожащими на росах
Струился свет в безбрежный небосклон.

И дуб столетний, хмурый и дремучий,
В рубцах эпох взирая с высоты
На этот мир, безумный и могучий,
Где каждый вздох — рождение из тьмы.

И в тишине, где мир застывший дремлет,
Храня своё молчанье вековое,
Переливаясь, мир свободе внемлет,
Рождая утром зарево златое.

И небо, пробудившись пред зарёю,
Готовило рассвет и вдохновенье.
И в свете том с неполною луною,
Отображались чудные виденья.

И в этот час, когда земля затихла,
А небо притаилось в вышине,
Я понял: когда жизнь из тьмы возникла —
То был ожог, пронзивший мглу в огне.

Восток земли алеет — слог чеканя,
Он рвётся в небо, светел и далёк.
И новый день — как вспыхнувшее знамя,
Вонзает в землю пламенный клинок.

И свет, разлившись по земле безбрежной,
Не омывал, а впитывался в корни,
И в тишине, полночной и небрежной,
Гроза ушла — как выдох после бойни.

Всему есть мера — гневу и смиренью,
И у грозы — свой выверенный срок.
И даже в камне есть своё свеченье,
В котором свет не выжигает строк.

Да будет так! И это всё вернётся —
Тот одичалый месяц, и гроза,
И даже стон, что в каждом вздохе льётся,
Чредой зарниц, летящих сквозь века.