на помин

Эх, Сережа, ветер – в поле,
гнутся рожь и васильки,
и рязанское раздолье
вдоль серебряной Оки
светлым звоном колокольным
отзывается в душе,
и раздольно ей и больно,
словно встряла на меже.
Как и прежде всё, старушки
в длинных юбках и платках
колготятся у церквушки,
носят Пасочки в руках.
Ничего не изменилось,
так же всё, Сергей, ан, нет,
поприбавилось могилок
за минувшие сто лет.
Кто-то пашет спозаранку,
на поту– насущный хлеб,
кто по гульбищам и пьянкам,
лишь с одной заботой, где б
с девкой в платье откровенней
вряд ли в разуме найдёшь
набросать на ветер денег,
не стесняясь ни на грош.

Говорят, что в Англетере,
обмакнув перо в крови,
перед тем, как запер двери,
ты писал нам о любви.
Ты писал, что жить не ново,
чтоб не хмурили бровей,
и как ни было б сурово,
умирать здесь не новей.
Но никто не верит в то, что
ты расстался с жизнью сам,
что ты влез в петлю нарочно…
Помяну тебя… сто грамм.
Тридцать лет всего, на плаху
опустилась голова,
Ты сказал: да ну их…
Не мои, твои слова!
Среди прочего пророчеств
ты оставил на года.
Ты писал, как между прочим:
Не умру я никогда!
И конечно же не умер,
никаких сомнений нет,
ведь душа не просто зуммер,
если ты больше поэт.